Весна египетская

8. Райская почта

            ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

Галерея египетская

  Галерея египетская         Мать пишет
            
           Дорогой и уважаемый сын мой Сергей Сергеевич!
            
           Самое первое, прежде всех приветов, что я хочу тебе сказать: я не осуждаю ни тебя самого, ни, того менее, твой поступок. Неожиданно было, это да. Лекарств пришлось выпить, наверное, цистерну, когда увидела тебя в новостях. Нет, держался ты отлично, спокойно, без испуга и без вызова, как человек, который исполнил, наконец, неприятное, но необходимое дело, долг. Одно восхищение было смотреть, как ты протянул решительно вперёд недрожащие руки и дал охватить их наручниками: "Я сделал, что мог и что должен, и презираю суд людской". И всё-таки мне было немного обидно: ведь за все твои сорок с лишком лет люди впервые услышали о тебе, увидели твоё лицо - и всё в связи с этим карьеристом дальних странствий, который и после смерти пьёт из тебя соки и наслаждается славой, затаившись где-то в зазеркалье. Как мне было горько, когда, ещё на родительских собраниях в школе, всем рассказывали о его якобы способностях к языкам, познаниях будто бы в истории, интересе (для меня сомнительном) к астрономии и географии, а о моём сыне - всегда как-то вскользь: тихий мальчик, "учится неплохо, в меру своих возможностей" - растерзала бы вашу классную за эти слова! "Всегда сосредоточен, только непонятно на чём, во всяком случае не на учёбе". Ещё она сказала: "Вот с Романом всё ясно - Роман романтик, путешественник, энциклопедист и поэт. Фигура будущего Ренессанса". Как слепы и глухи люди, Боже мой, как глухи и слепы! Единственное, помнишь, за что всегда ругали вместе и его, и тебя, это общественно-политическая пассивность. И вот этого, если помнишь, я никогда не пыталась в тебе искоренить, потому что понимала обречённость тогдашнего строя.
           И всё же твоё унылое равнодушие - не только к обществу, стране, но, казалось, ко всему в жизни - не могло меня не тревожить. В наш дом были вхожи замечательные, свободомыслящие люди - учёные, писатели, барды, артисты, художники, дипломаты, оккультисты, но я даже не уверена, запомнился ли тебе Животич или хотя бы Маранцман-старший. Отец профессор, Герой Советского Союза* - а как это сказалось на тебе? Увы, никак. Разве только спасло от армии, и то, может быть, напрасно. А вдруг армия как раз помогла бы тебе изваять характер, научиться жить с людьми и ценить эту жизнь. А то - закончил кое-как институт Связей, пошёл по КБ, потом по фирмам, и всё без огонька,без интереса. А что тебя вообще интересовало, Серёжа? Отцовская библиотека (а много ли в нашем городе подобных?), которую я сама чуть ли не наизусть всю исчитала, так что Инночка маленькая говорила: "Бабушка всё знает", - эта библиотека вся прошла мимо тебя, вернее, осталась стоять и увядать в стеллажах. Книги - не консервы, но у их содержания тоже есть срок хранения. Иногда я с ужасом просыпаюсь от понимания того, как всё устарело. Вот с таким же ужасом, с его предчувствием, смотрела я на тех твоих сверстников, которых ты подростком приводил зачем-то в дом, говоря, что они сами приходят. Это была тёмная дворовая шпана, все интересы которой сводились к тому, чтобы налакаться водки и среди ночи горланить примитивный уличный фольклор. А что за имена: Витька Хам, Вовка Кошмар, Гришка Инсульт, Тамарка Глазунья (на самом деле парень)! И ведь все они не любили тебя за твою пресловутую сосредоточенность, но почему-то именно в твоей комнате, по их же выражению, "справляли встречи". Между тем как сыновья и дочери наших друзей устраивали вечера поэзии, сновали в толпе у входа в театры: "Нет ли лишнего билетика", спорили, влюблялись. Был ли ты хоть в кого-нибудь влюблён - не знаю. Как была я испугана, когда в доме появилась Галина. Что привлекло её, почти крылатую попрыгунью, в моём угрюмом, неуклюжем и малословесном сыне? И когда она ушла было от тебя всё к тому же Ромке с шестилетней Инночкой, я ничуть не удивилась тому, даже не обиделась, так это было по-птичьи естественно. Не удивилась я и твоей реакции, которой не было никакой. Это привычно. Лет за семь до того ты даже не заметил наметившегося у неё "родства душ" с Маранцманом-младшим. А вот когда через два года Галка вернулась, вот это было странно. Жутко было смотреть на ту варварскую деревянную заточку, Бог весть с каких островов, подаренную вам вчерашним сожителем Галины. Жалко и страшно было видеть, как полюбилась эта деревяшка тебе, прибавив смелости в ночных подворотнях. Грустно было наблюдать, как Инна не любит отца и тянется с нежностью бессмысленно к тому, чужому. Но отрадно было замечать в ней то, чего не дождалась я от тебя: живость ума, свободную ориентацию в книгах, духовные интересы, во все стороны брызжущую интеллктуальную раскованность. Не радует, правда, её близкое знакомство с этим малорослым торгашом, Мишкой Чвановым и его легкомысленной смазливой подружкой**. Не понятен мне этот тройственный союз.
           Но прости, сынок, не время сейчас изливать старые и новые обиды. Ты их все перечеркнул одним ударом. Знай, что старая твоя мать рада и горда за тебя. Серёженька, берегись там, будь осторожен, не расставайся с деревянным мечом. Теперь тебе есть что беречь: ты родился заново. Понимаешь ли ты сам, что совершил? Убил своего отрицательного двойника. Вернёшься - и к тебе по-настоящему вернутся жена, дочь, сестра. А мать никогда тебя и не оставляла, всё ждала чего-то такого, как сейчас. Какими новыми глазами видишь ты, наверное, теперь этот удивительный Стамбул, который твой тёзка, Сергей Сергеевич Аверинцев, причислил в одной из лекций к четырём наиболее умышленным городам на земле. Все они носят имена царей-основателей: Александрия Египетская, Антиохия в Сирии, наш Санкт-Петербург и твой Константинополь. Между посёлком с именем Византий и великим Вторым Римом нет преемственности. Император Константин (кстати, первый христианский император) повелел - и вырос город. А маму императора звали, между прочим, так же, как и твою. Много пережил город Константинополь прежде, чем стал Стамбулом. Побывали там и гунны, и предки наши с Олегом, и латиняне-крестоносцы. Но турки задержались дольше всех. И вряд ли сбудется теперь мечта Ф.М.Достоевского: "Константинополь должен быть наш". Впрочем, кто знает. В истории бывают удивительные повороты. Сейчас вот я стащила из Инночкиной комнаты два прекрасных, просто удивительных романа турецкого писателя Орхана Памука об этом древнем и волшебном городе. Вернёшься - надеюсь, прочтёшь, потому что теперь у нас всё пойдёт по-новому. А я собираюсь отправиться летом в автобусное паломничество по монастырям русского Севера. И заранее смакую имена "Соловки", "Валаам", "Изборск". Возвращайся, много расскажу интересного. Твоя мама
            
           Елена Германовна Фомина
           Киев, 15 февраля 2004 года
                         
           * Отец профессор, Герой Советского Союза:
            
           И дед его тоже, чтоб ты знал, профессором был. Один физик, другой химик - два весёлых гуся. Я, кстати, у Инески же в гостях, того самого "Идиота" полистал однажды, ну, что по сериалу. Так там сказано, между прочим, что не стать генералом - это надо быть оригиналом, ну, конечно, если уже наступил на генеральную линию жизни. И то, что С.С. не профессор, - это какое-то резкое коленце в фоминской генеалогии (и основатель старого ботанического - тоже им родственник). Ну, Инеска, иншалла, наверстает.

            ** Смазливой подружкой:
            
           Что есть, того из песни не выкинешь. Муза приняла участие в конкурсе красоты «Мисс Черкассы», и только потому не победила, что у соперницы больно приятельные влиятели. А если бы конкурс «Мисс Зажигалка» - тут бы победа обеспечена. А если бы – мисс Зажигалка для Миши Чванова – тут вне конкурса.
           
            
           Сестра пишет
            
           Шановний пане Фомін!
            
           У відповідь на Вашу появу на телеекран і в і д 14.02.04 маю пов і домити про наступне.
           Этим обращением я вовсе не намерена ни удивить, ни рассмешить, ни тем более эпатировать тебя, человека, который по недоразумению в этом мире-недоразумении оказался моим братом. Просто надо же как-то начать письмо, а такие зачины стали мне за последние десять лет самыми привычными. Я отвечаю на письма и заявления избирателей, нахожу самые точные слова, чтобы суметь не выразить ничего. Как раз этим-то, браток, тебе никогда не приходится заниматься: твоё "ничего" не требует никакого выражения. Недавно мой (в силу того же недоразумения) работодатель, известный тебе в школьные годы как Витя Хам, посетив туалет в соседнем офисе на одном с нами этаже, долго смеялся прочтённой там надписи "Просьба не бросать ничего в унитаз". Его до колик веселила мысль заключить это "ничего" в кавычки. В конце концов наш дизайнер, Света П., получила распоряжение покрасивее набрать такую фразу на компьютере. По молодости, что ли, отказалась, побилась в истерике и уволилась. Набрать пришлось мне, т.к. здесь "ничего" меня давно не возмущает. Перечла я и поняла, что ты только что написанного не понял. Что ж, будем проще, сказала амёба.
           Серый, как называют тебя приятели и супруга, а ты знаешь, до чего ты действительно сер? Сер, как серая крыса, как истоптанный асфальт, сер, как Герострат, как Сальери, как Дантес и, в конце концов, сер как… Сергей Сергеевич Фомин.
           Вот появляется на цветном(!) телеэкране твоя принципиально невыразительная физиономия, и возглашается: "Это убийца Романа Парры". Что ж, ведь смерть - это то самое "ничего" (= С.С.Фомин), которое поглощает всё.
           Роман, Ты был всем! Можно лучше сказать: Ты - тот, кто творил это всё, вынимал его из серой дыры вселенского недоразумения и оживлял. Была ли до Тебя "Малайзия"? Не знаю, ничего об этом не знаю.
           Что такое "Аляска" - серый клок облака в углу карты, проданный кому-то когда-то кем-то по недоразумению. И вот - зимовка в волчьей стае (волчья серость - не серость, седость, серебряность). Какие к чёрту в нынешнем мире волки, кроме серых убийц чеченцев? А Ты, Роман Парра, не знаешь об этом и выводишь из звёздно чешуящейся пурги стаю круглых загривков, растущих в прыжке хребтов, хвостов, похожих на еловые ветви, чья хвоя сжалась под тяжестью снега. И падают бесшумно на равнину бугорчатые следы - поспеть бы в бытие за Вожаком Романом.
           А что такое "Тибет"? Какая-то расплывшаяся между прочими недоразумениями жёлто-бурая каша. Это у вас так, у Сереньких. А у нас с Романом иначе. - За горизонтально-вертикальными плоскогорьями (поясняю Серым, что именно таковыми предстают горные равнины тем, кто шагает по ним, сутками не присев, и каждый шаг их раздвигает на шаг предел бытия)… За горизонтально-вертикальными, говорю, плоскогорьями высмотрел Ты, Роман, от всех отрезанное царство и назвал его - Мустанг, конь на горе. Воля открывателя - кто с ней поспорит?
           Кто? Да это Серый оспаривает её равнодушно сосредоточенной завистью. Нет у Серого аргументов для спора, и тогда он убивает. Нечем ему даже убить Романа, и тогда он берётся за Им же ему подаренный меч с острова неслыханного имени, с острова, которого в помине не бывало, пока не причалила к нему весёлая Романова ладья, el barco sobre la mar y el caballo en la monta n a (не понять Серым). А признайся, братец, ведь ты завидовал ему всегда, в школе, во дворе, в личной жизни, завидовал - и держался подальше, как змея от огня. Окружал себя с детства в меру и не в меру серыми, злобными, ущербными, грязноязычными.
           Ну за что этот ужас подворотни Виктор Хоменко (в свете Витька Хам) так ненавидел всякого, кто поудачливее да у кого шапка на голове побогаче? И почему он же, мой по недоразумению босс, теперь, выйдя в большие нелюди, так презирает всякого, кто гол и бос, т.е. кто ролексом* не вышел. И почему же меня, испаниста, он засадил за переписку с его глубоко несчастными избирателями, да ещё и мнит особым благородством, что сказал, зачисляя меня в офис: "Оформить оформлю, но трахать не буду. Иди работай". Ну, Хаму - хамово. А мне - сидеть годами боком к тому же гнилому сквозняку из окна, очками к тошному серому экрану и ответствовать "Шановний громадянине…" - см. в первых строках письма.
           Но от руки я пишу другие письма, тому человеку, которого ты, дурья, курья башка, думаешь, что убил, и которого убить - руки коротки. Письмо за письмом ваяю я Его дороги, громозжу горы, расстилаю равнины, разливанно волную моря. Письмо за письмом сбывается Его жизнь. Ещё с Его пятнадцати, а моих шестнадцати лет я высмотрела среди безнадёжно серых бурсаков вашего класса - Его, нездешне даровитого, оскорблённо красивого, безнадежно с того часа возлюбленного. Высмотрела - и поняла всю безнад ё жность серости и Безнад е жность любви. И начались письма, и начались Его дороги. Отправь я эти письма Адресату - пропала бы их творительная тайна. Знай же, Серейший, что нет конца письмам, растёт их гора в моей запертой от серых глаз комнате - и не будет конца жизни Романа Парры. Что, съел, Сальеришка?
           Это моя тайна, моей она и останется, во-первых, по твоей безнад ё жно сосредоточенной непонятливости, а во-вторых, оттого, что есть правда и на земле, хотя бы и в Турции, и не выйдешь ты оттуда, где сидишь, это тебе сестра говорит. Прощай, Серый, здравствуй, Роман Парра.
            
           Майя Фомина
            
           15.02.2004, Киев

           * Реплика В.Грамотного:
            
           Да знаю я вашего Витю Хама, как обосранного. Это как раз именно что он ролексом не вышел. Летим мы с ним однажды открывать в Карпатах фестиваль культур. Я, как известно, меценат, но и он вроде тоже стремился, хм. Летим, глотнули коньячку, ну и он ролекс демонстрирует, который ему в знак уважения таможенники презентовали, шумит:
           - Хоть на скалы бросай – вещь не треснет.
           А я ему:
           - Спорим, треснет!
           Он:
           - Вагон «Жигулей», что не треснет!
           И в задоре он как вдурачил ролекс о поручень кресла, так и моментально разъебошил всмятку. Смеху было с моей стороны, аж теперь при виде «жигулей» - просто смешно.
            
             Жена пишет
            
           Серенький, что же ты натворил? Я как посмотрела вчера эту программу новостей с тобой, просто не могу прийти в себя. Не уверена, что даже в понедельник смогу добраться до работы. Девочки подменят, конечно, но с какой мордой я буду об этом их просить. Тебя же все видели, как ты вышел из этого отеля, в наручниках (ужас), небритый и ещё полупьяный со вчерашнего. Меня-то не проведёшь. Ну вот подумай теперь и скажи сам перед собой: к чему привело это твоё пьянство на стороне. Ну если так уже у тебя душа горит или нос чешется, ну пил бы уже дома, что ли. Разве я такая ведьма, что насмерть запилю? Так нет же, обязательно нужно уехать в другой город, даже за границу, чтоб так там нахлестаться, чтобы человека зарезать. И понесло ж тебя в этот проклятый отель, где он остановился. Никогда и никому не поверю, что в Станбуле не нашлось второй гостиницы, это ж большой город. Теперь второе. Ну почему тебе приспичило выяснять с ним отношения именно теперь, когда уже столько лет прошло и я думала, всё забылось. Ты ж не проявлял никакой к нему агрессивности целую историческую эпоху. Дочка выросла, пора об её будущем подумать, а он вон что. Мне просто страшно представить, что там будет с тобой, но извини, и его ж до слёз жалко. Как же так? Ну по молодости, по дурости ушла я тогда, потом поумнела - пришла. Мне ещё так нравилось, что ты такой спокойный, слова не сказал. Принял как должное. И ножик этот деревянный, что Рома подарил (не могу, пишу и плачу), тебе так нравился. Он ведь, на самом деле, неплохой человек, умный, этого не отнимешь, пишет стихи. А то, что увлечения его никак не проходят, это, я тебе скажу, его не вина, а беда. Ведь его ж жалко: носит его по свету, ни дома, ни семьи, ни покушать вовремя, никто не присмотрит, неухоженный такой. Ну, может быть, он и завидовал тебе, это неприятно, ну а ты отвернулся бы. Его и так жизнь наказывает, а ты подходишь и убиваешь. Мне было бы стыдно. Теперь второе: а обо мне ты подумал? Надо ж хоть немножечко не быть таким эгоистом. Думаешь, мне весело оставаться одной посреди твоих трёх дам Фоминых*? Ещё, если хочешь знать, мама у тебя - самая из них терпимая. Читает, болтает (извини, так написалось), но хоть не ехидничает и, в общем, человек мне понятный. Может быть, это потому, что я бухгалтер и она бухгалтер, только много читает. А сестру твою, ещё раз извини, я не то, что не люблю, а как-то боюсь. Смотрит дико, комнату всегда запирает, язвит исподтишка, а как она о людях плохо отзывается, с каким-то презрением. Не хотелось писать, но она и тебя не уважает. В четверг вечером спрашивает: "Уехал твой безнадёжник?"**, как будто у тебя, не дай Бог, рак или атипичная пневмония (постукала по дереву).
           Вообще не стоило ехать, в жарких странах такого можно набраться. Одна сотрудница у нас, новая, в Египте с мужем была, так такое страшное рассказывает, а ты думаешь, Турция лучше? Там же у восьмдидесяти процентов гепатит, а у остальных двадцати пяти – то, что я тебе говорила. И второе: Инка меня тоже не радует, вся в бабку и в тётку, а не в меня, со своими фантазиями, сочинениями и обливаниями. Я даже с Володей Маранцманом недавно советовалась, почему у меня с дочерью нет понимания. Он говорит, что энергетики у вас не совпадают, потому что взаимоисключающие. Ой, горе-горе.
           Теперь этот Мишка Чванов, какой-то настоящий злой гений в нашей семье***. Ну, как там он дружит с Инкой, не знаю, хотя что это за отношения в трио? Я, конечно, увлекалась тоже, но никогда не одновременно двумя, нет, увольте. Сегодня два, завтра три, а что тогда будет послезавтра.
           И второе - зачем он потащил тебя в этот Стамбул, чуть не сказала в Тамбов. Помнишь песню "Мальчик хочет в Тамбов", хотя тебе сейчас не до того, да уж, да и мне тоже. Что ты, миллион евро привезёшь. Я так не думаю. Ещё и долги раздавать придётся. Но это не главное. И наконец третье. Мне почему-то кажется женским чутьём, что убил его не ты. Ты, конечно, смолоду не перебесился и поэтому теперь способен на эксцессы, особенно пьяный. Но, во-первых, у тебя всему есть предел, а второе - это то, что я в тебе ценю, что ты человек не скажу надёжный, но во всяком случае, предсказуемый. И такой аккуратный. У Ромы одни привычки, у Володи другие, у тебя, может быть, третьи, ну так что же, убивать за это. Я так не думаю.
           Ты помнишь, конечно, как мы с тобой познакомились. Компанией поехали на шашлыки, и вдруг один парень (а это был ты), всё на меня смотрит и смотрит. И не так, чтобы сказать, чего уставился, а как-то так интересно покосится, чуть как-будто улыбнётся, сам себе кивнёт и снова сосредоточится, а потом опять. Мне любопытно стало, что ты за птица, разговорила тебя. Это только так говорится, что разговорила. А много из тебя не вытянула. Думаю, стесняется парень, и Маринка, Ждан-Пушкина сестра, мне шепчет: "Он уже в тебя влюбился". А как мне хотелось от тебя это услышать. Столько лет прошло, а ты всё молчишь. Раньше мне казалось, что ты задумчивый, теперь-то я знаю, что это просто у тебя выражение лица. Как, знаешь, у кошки: лежит или сидит и как будто задумалась глубоко. А присмотрись - просто дремлет с открытыми глазами. У всех разные привычки, но Роман тогда меня, конечно, сумел околдовать. Таких слов я больше ни от кого не слышала, ни от тебя, ни даже от Володи Маранцмана, хоть он концептуалист.
           Ну и что? Я уже достаточно долго живу на свете, чтобы ценить не слова и не мысли с чувствами, а самого человека. И, по существу, скажу я тебе откровенно, такой уж основополагающей разницы я между тобой и Романом на улавливаю, вот. И это кто бы что бы о нём лестного ни говорил, особенно теперь.
           Знаешь, Серенький, я знаю, что ты его не убивал. И, может быть, я дура, но думается мне, сама не знаю почему, что это твой Мишка Чванов. Приехал, пришёл, нашёл, взял, зарезал, а на тебя подумали. Ты, может быть, что-то такое начал им бормотать с похмелья, бэкать-мэкать, как обычно, а они решили, что ты уже так и сознался, это ж турки. Ведь так, Сергуня? Конечно, так, я чувствую. И если так, то поэтому тебя и держать не станут, а рано или поздно выпустят. Есть же какая-то правда на земле, хотя бы и в Турции. Даже если как-нибудь, в какой-то мере это, допустим, ты, то и тут всё обойдётся, это тебе жена говорит. А значит, не огорчайся, Серёженька, ты вернёшься, и всё пойдёт по-старому, по-хорошему. Хочешь домой? Целую, жду твоя Галя.
            
           15 февраля 2004 года
            
           * Посреди твоих трёх дам Фоминых
            
           Непросто, конечно, особенно четвёртой даме. Но и кроме шуток, по житухе-бытухе в доме - одна Галина. И Сергея Сергеича, и дам кормит-поит, чуть ли не моет, и притом почти не ноет. Ноет, но по минимумуму. Обстирывает, обглаживает, а Инеска ещё повторяет за Майей: обескрыливает, у самих-то, тётки с племянницей, вместо рук, похоже, крылья растут и притом не откуда надо. Я, кстати, неправ был насчёт Галки, думал, тоже романтичка, а она реалистка. Просто вид у неё такой в былом очаровательный, мягко-воздушный, как у Музы, которая ведь тоже действительность и явь чётко секёт. И пирожок испечь умеет (Муза, в смысле), и пришить чего надо, и полечить. Вариант кругом подходящий. А мужчины до Галки так же раньше липли, как Мухаммед на мёд, пока не заездилась. Ну, утомилась женщина ходить молодой, да махнула рукой.
            
           ** Твой безнадёжник
            
           Это есть, ехидства в ней - аж из ушей лезет. Нас с Инеской как встретила в первый раз вместе - ну, за руки шли побравшись по-пионерски, - посмотрела, как рубль отняла, надменно так, словно лорнет навела. Взгримасничала брезгливо и рукой безнадёжно махнула, а сама такая вся безбрежно безнадежная: стрижка до мочек, рыжина-седина, с очков цепочки свисают, сигарета горькою гарью коптит побуревший от времени нос. И с Галиной у них взаимная антипатия от неумеренного неприятия, глаза жёлтые, брюки красные.
            
           *** Злой гений в нашей семье :
            
           Зараза она, всё-таки - что я им сделал? Во-первых - не гений, что уже моим злодейством в Истанбуле доказано. Так что не надо. Во-вторых - на излишки библиотеки понимающего покупателя им нашёл, это раз. В-третьих, шмотки из Туреччины регулярно привожу, это два. Потом ремонт организовал - это уже три или четыре, сбился. А лекарства для Елены Германовны забыли? У неё ж заболеваний такой букет, что унюхаешься. Да и Сержа ихнего я ж в Истанбул прихватил не за тем, чтоб его там подставить. Как можно! Он сам неожиданно туда попросился. Аж всю семью поразил. А теперь второе: и одалживал я им из моих скромных торговых доходов - без числа, меры и возврата, хотя гаманец-портмонец у меня не резиновый. А не то давно бы пришлось потомственную профессорскую квартиру на Липках продать - и что они за неё без меня выручат? Люди-то интеллигентные, лоховатые беспредельно. И ведь все эти субсидии лично шли в лапку Галины Николаевны, так чтоб Инеска гордая не знала. От Р.В., небось, никогда хоть что-нибудь, кроме ножичка, смешно сказать, деревянного, которым он и воспользовался наконец в своих же интересах. Да ладно, прощаю. И Галке прощаю, и Роману, и всем, всем, всем. У Р.В. тоже, надо думать, не всегда концы с концами склеивались. Ещё неизвестно, кто эти пути-дороги, Малайзии да Еврайзии, паррню спонсировал… Ой, что там щёлкнуло? Это ты сказал тоненьким голоском: "Не обращайте внимания, продолжайте"? Какие зелёные чёртики? Я, земляк, самого зелёного змия при желании возьму да перепью. В знак чего - плесни ещё.
            
             Дочь пишет
            
           Здравствуй, папа!
            
           Никто, и ты в том числе, слава Богу, никогда не учил меня лицемерить, поэтому я и не пишу "дорогой".* Сейчас поняла, что годами вообще никак к тебе не обращалась. Виновата или нет, но и впредь измениться не обещаю. Впрочем, пишу тебе не для того, чтобы объясняться в том, что и так ясно: что дочерних чувств к тебе не испытывала, что порой мне бывало за тебя стыдно, что удивлялась, бывало, что такой неталантливый, душевно убогий человек - по недоразумению мой отец. Извини, я не хотела всего этого выкладывать, но если уж написала, значит так надо было.
           После того, что случилось (я имею в виду только твой арест, т.к. точно знаю, что больше, к счастью, не случилось ничего), я много думала, старалась всё понять, и, кажется, поняла. Наверное, не бывает людей совсем уж без огня, а значит, я была к тебе всё же несправедлива. Поговорим начистоту.
           Когда ты 9-го февраля в понедельник рано утром подходил к отелю, - да, я была там, но нет, того, чего ты, может быть, боялся и хотел не допустить, не произошло. Но не потому, что я этого не желала, и об этом - всё. Увидев тебя через окно, я (не будем щадить и себя) испугалась и убежала, хотя, как тебе или, по крайней мере, всем на свете известно, не из пугливых. И не из убегающих, чему доказательство хотя бы в том, что направилась я не куда-нибудь, но к нам домой, в Липский переулок.
           Мимо (в начале бульвара) истукана Мануильского, который, не будь он из камня, снял бы снежную шапку и помахал ею собрату по монументальности, генералу Ватутину, что напротив, в парке его же имени. Мимо (дальше) молодёжного театра теней, что приютился в подвальчике, - увы, отец, тут я подумала о тех, кому смолоду и навсегда вся жизнь - театр теней, не будем указывать пальцем. Мимо собачников с ротвейлерами и лабрадорами - слева, на бульваре - и трогательной бабушки, кошачьей кормилицы - справа во дворике. Мимо (за угол) папах и муфт в витрине ателье - зачем они, одно удовольствие по лёгкому двенадцатиградусному морозцу пройтись в лёгком же свитерке, даже без этого злосчастного красного пиджака, который, конечно, в номере Р.В. попался тебе на глаза. И всё, приехали - подъезд, где, чуть войдёшь сама собой загорается яркая, словно в операционной, лампа. Взбег на третий этаж - и в огромность квартиры*, наводящей грусть, в которой выросла, вычиталась-вылепилась, где всё так до тошноты мило.
           И где всё так непохоже на однокомнатную, на Волошской, голубятню под покатою крышей четырёхэтажной руины (мы с Ним звали её замком - с призраками, с крысами), где жили мы, жила я - не два года, как показалось не сумевшей понять и оценить женщине, моей маме, - а вечно, вневременно, как на сказочной Бледной Горе.
           А это значит: я и сейчас там живу и вижу из окна все семь церквей и восьмую синагогу, призрак реки Почайны, поглощённой когда-то Днепром; вижу сам Днепр с его поворотом на север, острова с лозняками и вольными собаками динго, живущими, как сказал про них Он, "оказывается, не в одной Австралии". А из другого окна, прорезанного в покатой крыше, приветствовала нас кудряво-зелёная гора с чужим з a мком по имени Ричард (а наш я именовала Ромулус, а хозяин шутливо назвал "Галкиным гнездом").
           Из Ричарда в Ромулус левым крылом к багровой громаде заката летели то почтовые голуби с добрым приветствием, то боевые соколы с вестью о рыцарском поединке на площади под горой между парком и рынком. Трубы герольдов и грохоты трамваев заглушались львиным рыком: то громадный Самсон, горбатя мышцы и сам длинногривый, рвал зев льва. И лились из пасти воды.
           И поднимали их ко львиному зеву те подземные ключи, что берут начало в дальних озёрах, откуда бегут реки, Белая и Голубая. Белая - сквозь чёрный угар Уганды, Голубая - по синей эфиопской саванне, и сливаются обе в арабо-негрском Судане в единую Реку, и та - через Нубию с древесными кумирами, травяными дурманами - входит величаво в сухо-призрачный Вырей, в ту страну, где Он тогда ещё не бывал, куда долго стремился, и вот, наконец, Он там.
           Я знаю, что ты хотел ему помешать, прощаю, потому что это из-за меня, стало быть, не вовсе же ты без- и равнодушен. Когда мать (а вместе с нею и я) ушла, а потом пришла, ты обратил на это, казалось, не более внимания, чем на галку, что перелетела с ветки на ветку и назад. Но когда вздумала улететь я, это ты заметил. И даже пошёл следом - по земле, конечно. То, что ты хотел сделать, в чём тебя обвиняют, - нелепость. Невозможно убить Романа Парру, и ты теперь это знаешь. Вот объявляют на весь свет, что Он убит, а через полчаса Он звонит мне (мне!) из того самого Вырея, куда Он теперь добрался и куда парами не летают.
           А может летают? Я не всё поняла, опьянела от радости, да и был Он тогда не один. Был с Ним другой, которого я тоже люблю, хотя вовсе не так. Которого Он велел не оставлять, и я не оставлю.
            
           Страннице - сон.
           Страннику - путь.
           - Помни.
           - Забудь.
            
           Возвращаясь к вам, на землю, или, как говорит наш весёлый Михаил, спускаясь с тучки, спешу уверить тебя в том, что недоразумения этого мира недолговечны, а значит - скоро тебя выпустят, вернёшься домой, и всё пойдёт (для вас) по-хорошему, т.е. по-старому.
            
           Вот и всё.
            
           Дочь
            
           15 февраля 2004
            
           Р. S . Надумала, кажется, написать тебе одна особа. Та самая, на которую ты при встречах всё покашивался, привычно не решаясь осуществлять, а может быть, даже осознавать свои позывы. Догадываешься кто?
            
            
           * Я не пишу "дорогой"
            
           И не надо: "дорогой" у этой девушки - слово самое саркастическое. Мы и познакомились на этом. На семинаре по парагеронтологии. Встаёт, гляжу, стёклами посвёркивает, рыжей стрижечкой глаза жжёт, так говорит:
           - Меня тревожит глобальное старение человечества. Мне кажется, его преодоления нужно искать, сколь это ни парадоксально, на путях принципиального и жертвенного долгожительства. Потому что только при условии практически безграничного будущего личность проникается действительной, ответственностью за всякий поступок и слово. Так как может увидеть плоды всякого походя брошенного зерна, не имея возможности забиться под крылышко птицы-смерти…
           Я от такого аж внутренне рот раззявил и подкатился немедленно в перерыве:
           - Давайте, дескать, начнём сегодня же.
           А она, глядя поверх очков и меня в потолок, с надменным непониманием:
           - Идите по своим делам, дорогой. Вы поняли меня, милый мой?
           А то как же, - думаю, а сам отвечаю:
           - Конечно, понял. Возможно, ещё не всё, но для меня главное: я - ваш дорогой и милый. И взаимно. И раз так, никуда я от вас не уйду, и рассуждаете вы так своеобразно. Позвольте мне вас для начала на кофе вас пригласить, и послушать недосказанное, потому что ваша мысль, я знаю, ещё на этом не кончилась.
           Вижу - смеётся и проблески интереса на стеклышках заиграли:
           - А выдержите? - спрашивает.
           - Не знаю, - скромничаю лживо, - но очень хотелось бы. А кто хочет, тот сможет.
           Опять засмеялась, тут и началось. Вскакиваем в лифт, а там девушка словно инструмент лекало - зажигательна и игрива, и грива - чуть не до полу, и вся она в чём-то нежно-розово-махрово-пушистом.
           - Вот те на, - говорю, - что же это за красавишница в нашем лифте живёт?
           - Мя-ау? Так вы ж, наверно, знаете.
           - Ну знаю, мол, немножко. А с какого потока?
           - Так, наверно ж, с того самого, что вы, а вы как думаете? И с того, что она, наверно, - и на Инеску левою бровью намекает.
           А та правую бровь нахмурила, но вида не подала, а всё так же продолжая улыбаться, мне подсказывает:
           - И к тому же, милый мой, это Муза, кто не слеп, тот видит.
           - Так наверно ж Муза! А что, он уже милый твой? А познакомить милого с Музой слаб o , а, подруга? Чтобы он уже был и мой милый.
           - Так мы ж, наверно, уже знакомы. - встряю, - Что вы, милые, забыли? Знакомы и милы, и вместе-разом направляемся под моей крышей в академкафе "Думка". А потом дальше жизнь подскажет.
           - Ну, что ж…
           - Мя-ау!
           Жизнь подсказала мне с ними больше не расставаться. Разве на время, с той или другой уединяясь.
            
           ** В огромность квартиры, наводящей грусть :
            
           Такая уж поговорка у Инески была, про огромность. И поговорка отражала действительность. Представляешь: четыре комнаты - как четыре кита изнутри, и кухня - с китёнка. А вот прихожая маленькая - не больше хижины тёти Томы, читай тёти Зои моей. Майина - отдельная келья, и всегда под ключом. Пройдёт от входных ворот, насквозь пропрезирает встречного - и в пещеру. Не ест, не пьёт. Порой и проголодается, да пищею брезгует. Один угольный кофе с никотиновыми смолами от двери слышно. Не, я там не бывал у неё, Бог миловал.
           А вот в Инескиной и бабушкиной Елены Германовны - так неоднократно раз отметился. Стеллажей там - как в Карнаке колонн, заблудиться можно. Особый аттракцион - добраться до балкона. Другой аттракцион - взобраться по лесенке в гнездо Инескино, как в поезде, знаешь, третья полка. Верхнее такое, полукружие-полуэтажие, а там кушетка стоит, над ней светильник висит под зелёным абажуром, столик освещает с литературой и стаканом холодного чая, некрепкого и тоже зелёного: сотню страниц проглотит - чайком запьёт. Это ежели прозы, там "Жизни Рембо", опять-таки "Идиота", а то ещё "Как выжить в потерянном времени" Болеслава Пруста. А для поэзии другой режим. Можно всю ночь торчать от "Пьяного корабля" в натуре, ну типа по-французски, ты понял. А то накроет волною жуковской архаики, балладой про экстремального дайвера, где гад морских подводный ход, и млат водяной, и уродливый скат, и ужас морей - однозуб. А юноши нет и не будет уж вечно, тем более, что Роман уже и не так юноша.
           А Елена Германовна на канапэ глубоко внизу в "Сагу о Форсайтах" погружается, либо "Унесёнными ветрами" облегчается.
           В третьей палате Сергей Сергеич поддерживает своебразную форму существования белковых тел. И Галина Николаевна с ним вегетирует, так Майя с немецким акцентом съязвила. Тахта беспредельная, четырёхместная какая-то, и несколько торшеров. Угрюм-пальма перед шифоньером жёсткие пальцы вскинула, словно птицу выпускает в потолок пятиметровый. Дремлет пальма, сосна ей снится, в смысле сосновый шифоньер, в двенадцати зеркалах разрастил пальмовую рощу. А за зеркалами - море одёжное, и прибой нафталиновый с тяжким грохотом подходит к изголовью, в сновидениях топит. Старый дом Галине снится, стены осыпаются, крысы прыгают, трамваи грохочут, голуби бормочут:
           - Мурочка-дурочка…
           А потом галка в окно врывается, и просыпается Галка, и толкает спросонья супруга и толкует:
           - Сер, а Серый, на карниз голуби серут, и от крыс нет прохода, пойди, купи им яду у ветеринара.
           - У-у? - отзывается близлежащий, а потом понимает:
           - А-а!
           Махнёт рукою мысленно Галина:
           - Э-э…
           И корабль плывёт.
           И прибой ревёт, за стену зовёт. А что там за стеной? А там салон, типа гостиная. Маранцман беспредметно диссидентствует, Животич безошибочно похохатывает, Ждан-Пушкин на торсионное поле беспрерывно намекает, и жёлтая ёлка сосновая, всеми забытая, третий месяц на паркет сыплется, пальма ей снится.
            
           *** Другой, которого я тоже люблю:
            
           Вот! Золотые слова. Это тебе не "милый мой". И чем беседовать по телефону-замогильнику с Романовой тенью, именно лучше вспомнить, что жил с нею рядом такой простой и хороший мальчик Миша, который любил, переживал, безропотно всё выслушивал и даже этим восхищался.
           Не буду здесь напоминать о материальной стороне помощи разоряющемуся без хозяйской руки и глаза профессорскому семейству, которое только потому меня и терпело. Не будем о том. А будем вот о чём. Засиделся я у них однажды, не без умысла, конечно. Волчья думка была - в Инескину берложку на ночёвку забраться. Ну, поздно стало, метро закрыто, и прочие отмазки. Было бы дело в Питере, там тогда легче - мосты разведут, ночуй, пожалуйста. А тут без "пожалуйста", да ещё и сначала про такси понамекали, но это дело я тупо замял.
           - Ночуй, - говорит мама Галя, - но не шибко тут. Ты меня понял.
           И поставила раскладушку на кухне. Там просторно, картинки висят, дедушек-профессоров изображения, один в горьковской тюбетейке, а другой - с чеховскою бородкой, и переглядываются лукаво:
           - Посмотрите, дескать, батенька, на сего доблестного студиозуса!
           - Да уж, сударь, мы и сами в его годы… не без того. Ведь homo sum et nihil humanum…
           - Осторожнее, батенька! Homo иногда homini lupus est, а специально, если lupus этот femina est.
           - Пред гласом истины умолкаю: amicus Plato sed veritas …
           - То-то!
           Смолкли учёные, вдруг:
           - Мя-ау!
           Что за херня? - подумал во сне, - я ж у Инески. Откуда тут Муза? А может, Инеска перед интимностью тоже замяукала? Чуть запросыпался и решил здраво: не мечтай, дружок, это Галинина турецкая ангора нявкает, тоже котяра по любви застрадал, а как же! И тут:
           - Resingada la vida !
           И падает в моё объятье в халате с шёлковою кистью и в облаке марлборова перегара и серного духа костисто-жилистая тётя Майя, а "мяу" - это дверь запищала.
           - Co n o ! - Майя заскрежетала, - что тут за гадость разложили? Дохозяйничалась Галина! Конечно, если мужчины как мужчины в доме нет. Или это Инкино добро тут валяется? Где же в этом сарае выключатель? Ба! В самом деле Инкино. Нашла дружка! А что же на раскладушечке, так убого, как сиротинушка? Выгнала или пустить побрезговала Инеска-принцеска, а? Так что же теперь, вы так и будете у людей под ногами тут путаться? Пока не выметут. Шли бы спать к вашей, из спального района, девице не девице - не знаю. Это ваш круг: торгаши и их разбитные кисочки с массивов - плебс-с!
           Уж не помню я, как и съебался. И должен заметить, что интеллигенция сама себе рознь. И все её типы и преломились в этой квартире, надо же. Одно дело интеллигенция жертвенная и деликатная, старинная. Такую я видел на портретах. А есть совсем другая - преисполненная снобской спеси по отношению к людям родного народа. С ней я столкнулся на кухне. Бывает ещё третья, встреченная мною в тиши профессорской библиотеки. А вот определить её я как бы и затрудняюсь как. Поясню примером.
           Если ты или кто иной подумает, что я после этой неудачи тут же трусливо отступился от проекта проникнуть в норку к Инессе-принцессе, то это глубоко не так. Оправился чуть от внутренней обиды, вырвал из груди Майино ядовитое жало - нам, плебеям, не привыкать стать, и снова посетил огромность на Липках. С целью проникнуть в укромность, ты понимаешь. Но с другим поводом. Со мною как с деловаром Галина Николаевна уже советовалась насчёт куда бы сбыть понебесплатнее излишек книжной бездны премудрости. Прихожу, даже Инеску не предупредив, и с порога хозяйке:
           - Тут я вам покупателя выследил жирнейшего на книги…
           - И где же он? - мама Галя подозрительно интересуется.
           - Он пока в самолёте, то ли в поезде, - фантазирую. - И сам пока не знает о своём новом счастье. Но для начала мне надо всё осмотреть и хорошенько прикинуть, вы понимаете.
           Хмыкнула, плечом повела красиво, Музе подобно:
           - Но, - предупреждает, - её можно неделями осматривать. Я лично, хоть бы и всё продать, так пожалуйста, но вы ж подружку вашу, а дочку мою знаете, а тётю её, Майю Сергеевну, ещё, кажется, не знаете: это такое будет! Да и свекровь жалко совсем без книжек оставлять, она ж так увлекается. Так что вы отбирайте-отбирайте, но с отбором. Дупликаты там, или совсем окаменелости без иллюстраций. И что морально устарело, там про Ленина, Сталина…
           - Посмотрим, посмотрим, - говорю, - но желательно сейчас, а то покупатель у нас перелётный, сегодня здесь, а завтра будет возле, приступим.
           И приступил. Полистал то-сё, "Идиота", кстати, тоже. Отложил для порядку десятка три, приговаривая "раритет" и "антиквариат", цо-цо-цо: на умняк, короче, выпал. Тут из-за промеж стеллажей захрапело так басовито. Это Елена Германовна сон в красном тереме смотрит и сама себе подсознательно аккомпанирует. Галина заглянула на цыпочках:
           - Скоро вы там? - шепчет, опять-таки, как Муза, когда мимо бабкиной комнаты к себе и от себя тайно проводит.
           - Уже практически закончил бы, - шиплю, - да покупатель сильно знающий, большой библио-фил и даже -ман. Может быть, и до утра тут не управлюсь.
           - Что бы я без вас делала, - вздохнула и в лоб внезапно чмокнула беззвучно, аж мне от неожиданности понравилось.
           - Хорошо, - шепчет, - я вам на балконе на всякий случай постелю, пока ночи тёплые, даже комары ещё зудят. Я это не к тому. Вы работайте и отдыхайте спокойно, только осторожно: там свекровь, вы слышите, спит. Теперь второе. Если поужинать, так проскользните втихаря на кухню - там второе, голубцов кастрюлька в одеяло на столе замотана, так отмотайте - и кушайте на здоровье. Майя там по ночам, бывает, ходит, так она с моих рук по-любому не ест, одно кофе себе варит, аж сердце заходится. А Инке, той ни до чего дела нет, прямо обидно, ведь помогла бы вам, она ж понимает. Но разве ей заикнёшься книги продавать - ой-ой-ой! Ну я побегу, а то там Сергеич удивляется, - вздохнула, как-то вроде всхлипнула и легко в сумрак упорхнула, а храп усиливался.
           Покурил я для приличия на балконе, помолился, наверно, бессознательно и двинул, не обинуясь, во мраке к лесенке в Инескину мансарду, откуда свет рассеянно доносился. Огибая стеллаж Доброй Надежды, что разделял шелестящий прибоем книжный простор на два океана, зашибся виском и спонтанно говорю… ну, сам себе сможешь представить, что говорю. Тут храпа последний раскат оборвался, аж страшно, и свет маяка погас. Только страничный прибой отовсюду гудел да искры, что из глаз вышибло, вдали догорали.
           "Один в бездне", - подумалось, только дудки:
           - Михаил, я нуждаюсь в вашем руководстве, - голос, не то женский, не то самой ночи, - я теперь ещё острее стала ощущать то самое. А может это уже иное? - я понимающе пожал плечами, - Возможно, и вправду, иное. Вот просыпаюсь я и чувствую: всё устарело, всё уже было, свершился дней круговорот. Ночь, и все книги прочтены, только бормочут беззвучно и бессмысленно о былом, о погибшем, о старом, о том, что навсегда утратило значенье. Ну пусть книги, хотя для меня это не "пусть", но ведь и в жизни то же самое, я ведь знаю: что не так, скажете. Всё завершилось как-то, и совсем стемнело. Что вы молчите, словно вас там нет? Да, таково теперь моё мироощущение, самоощущение. Говорите!
           Вот, Витюха, или нашёл бы ли ты в такое мгновенье, что бы сказать? Это вопрос. А я ответил:
           - Астрал вокруг вас спёрт тучами тёмной энергетической паутины. И я берусь её разогнать. Закройте глаза и внимательно вглядывайтесь в вовнутрь, в самую сердцевину мозгов. Расслабьтесь и откройте сердце космосу. Через одиннадцать минут внутри вас заплещет источник энергии. Но это не всё: прежде чем вам считывать информацию с информационного поля планеты, источник нам необходимо прочистить. Знаете, как стоматолог прежде чем пломбировать зуб, чистит каналы? Так будет и с вами. Вы поняли?
           - Поняла. Во-первых, я поняла, Михаил, что это не вы. Это другое лицо, у которого я, может быть, и не стану просить наставленья. Кто это?
           - После таких слов я всё более подозреваю в вас демоническое поселение. Чтобы справиться с ним, внутреннего самососредоточения недостаточно. Вы действительно нуждаетесь в руководстве. И не столько в ментальном плане, как напрямую в энергетическом. Придётся работать над вами рукамми.
           Вдруг изменился голос, помягчал:
           - Вот теперь я окончательно проснулась и точно знаю, что вы - другой. И даже знаю кто, ха-ха! Вы - не мой старый друг, Михаил Маранцман, а новый друг моей внучки, Инессы Фоминой. И вы тоже - Михаил, и как это странно!
           А над канапэ уже торшерчик брезжит и телесную обрюзглость с душевной неуравновешенностью Елены Германовны тускло озаряет. А мои мозги тускло озаряет внезапная гипотеза: то-то мне сквозь нашего Сергей Сергеича вечно проступал какой-то такой Абрам Самойлович. Так ведь таки да: о профессоре и Герое Советского Союза одни разговоры, да и портет на кухне висит, непонятно какой из двух. Кто его видел-то вживе, профессора того? А Маранцман старый даже мне в память прочно впечатался, вот он - усатый, пузатый, седобрысый, на копта Гиргиса издалека похожий, только у копта достоинство благожелательное, а у Маранцмана ироническое и с вызовом, хотя он всегда друг дому и Елене Германовне специально. И тут одна гипотеза родила вторую: ведь Маранцман-младший, Володя-концептуалист, тоже друг дому сему и специально Галине Николаевне. Вот и он встал перед глазами как живее всех живых, зализанными залысинами блистая. Нос тонкий, губы чуть вытянуты по-рыбьи, в глазах бесцветных ироническое любопытство:
           - Так что там у вас такого, говорите, особенного?
           И не рисует он, и не поёт, и смычком не водит, зато концепции, как шары выдувает. И сам до завтра забывает. Талант, что поделаешь. А талант от Бога, и Ему видней.
           Промелькнули два образа - отец и сын - предо мною во мраке ночи, даже показалось, что старший Маранцман младшего на высокую гору тащит, чтобы там в жертву принести. И прояснился вывод, или как у нас на семинарах в Нетрадичке говорят, "подвелась точка": Инеска-то Сергей Сергеичу внебрачной племянницей приходится, а никакой не дочерью. Понял, нет? А сам Сернеич тупо не понимает. Нам, экстрасенсам, во время сеансов многое приоткрывается, с информационного поля Земли напрямую считываем. Впрочем, толку нам с ваших тайн, как с козла слоновой кости.
           Теперь третье: что у дамы пикового возраста Е.Г. миро- и самоощущение на конец света недвусмысленной стрелкой показывает, так это ж ежу понятно. Мне время тлеть, тебе цвести - наоборот, конечно. Успокаивать таких надо, между прочим и гипнотически: вот этими граблями двумя - туды мах, сюды мах, вот и оптимизму прибавится. Хотел предложить, а она уже новую шарманку заварила - про новый эон, который, дескать, уже наступил. Но или ощутила она уже это, сама ещё не уверена, но кажется - нет. Зато окончание старого - ощутила несомненно:
           - Вы поняли, мой молодой друг?
           Сложно сказать. В этом они с Инеской общие: говорит-говорит, а прислушаешься - и про ту покойницу вспоминаешь, которая "балакала до самої смерті, та все бозна що". С эонами у меня туго. Хотя, если вдуматься, что-то новенькое наступить должно, а как же, это даже неизбежно, оно ж у нас каждый день наступает, как бы перманентно. А если глобально - на эту тему мы поутру с тобой поговорим, тамам? (В этом месте и выпить бы не грех, да в примечаниях оно как-то неловко).
           В общем, к экстрасенсорному воздействию пациентка оказалась неподвержима, к гипнотическому - феноменально устойчива, только разговорчивость возрастала. С ней справился бы разве что кот-мутант Дан и его контактёр Пётр, их стиль простой и строгий: "Вы чуть не опоздали: болезнь смертельная, случай запущенный. Приходите через неделю, это стоит 200 уёв, а то летального исхода нам не избежать, и третьего визита потом уже не будет". Не менее эффективен, хотя более либерален подход коллеги из Тернополя, народной целительницы Ведьмославы Упырь…
           Я отвлёкся, так как меня понёс профессиональный конёк, а Елена Германовна между тем, уже забыла эоны, пересказала не вкратце историю Великого княжества Литовского, поизлагала "Из пещер и дебрей Индостана":
           - Тёзка моя написала, и Е.Рерих тоже, кстати, тёзка, как это странно!
           Не успел я на такую странность адекватно удивиться, как солнышко взошло. И такое солнышко - не столь заспанное, сколь больше зачитанное, ты понял короче, то Инеска с башенки сошла. Стоит, смеётся:
           - Что, Миша, бабушку в плен взял, привёл бы в штаб, да не пускает?
           Тут и я повеселел, невзирая на неудачу. Как говаривал школьный комсорг Петюнин:
           - Каждый блин даётся нам комом, но мы не теряем при этом бодрости духа.
           Зато вместе в Нетрадичку поехали, в глубины левого берега, на Хорьки. Это от Печерска - приблизительно как Курна от Карнака.
           И вот тебе, нерадивый слушатель, загадка: кто, войдя в опасные для жизни долги, купил все отобранные раритетные тома от мифического лица перелётного библиофила? И кто сбывал потом весь этот груз учёности на книжных развалах рынка Петровка? Там столик есть один с продавцом типа Карабаса-Барабаса. Такой, в общем, Бармалей чернобородый и пьяненький, и покупатели в основном бородатые, на него неуловимо похожие. Не столько покупают, как стоят, беседуют, неспешно по бородам себе ладонями проводят, словно мёд проливают:
           - И что бы вы ни говорили тут об этом нацисте Хайдеггере, Бубер его непередаваемо выше…
           - Ша, Боря, подожди. Шо за галдёж, как песок в бурю! Тебе суббота как суббота, а у меня работа… Вас, молодой человек, интересует о Маймониде? Смотрите, какая новая вышла! А вот ещё Жаботинского на русском. Что ты говоришь, Боря?
           - Ну шо ему Жаботинский, ты заболел?
           - Ой, точно, это же другой. Извините, молодой человек. Что у вас там? Что-что, мне вот это? Ха, посмотри на него, Боря, как он тоже ошибся адресом. Положите вон туда Жаботинского и слушайте вот сюда: пересмотрите все ваши книжки до одной, чтобы не дай Бог какая-то не затерялась, а то потом, как всегда бывает, начнёте говорить на нас с Борей, купите белой бумажки и синих ленточек, аккуратно оберните каждый фолиант, ха, а потом тащите всё это к барыгам за теми рядами, налево, и морочьте мозги там.
           Частично продал, частично роздал, частично занял, а семью любимой в нищете не оставил, за что мне честь и слава при жизни, и наливай!
           Всю осень заняла опупея с ремонтом. А после, когда я в ихнем доме уже, как запах сырых белил, всем принюхался, даже Майя перестала кидаться, дозрел я до третьей попытки. Тебя, может быть, удивляет эта медлительность, но учти, что я ж параллельно с Музой глубоко втянулся. И глубоко по-другому. Контакт наступил - ближе некуда. Марья Палковна - и та гоняла уже больше инстинктивно, чем намеренно. Бомба, короче, всякий раз уже от взгляда взрывалась, без слов. Уже и поговорить порою хотелось, но такое в ответ обычно слышалось, что потребность в общении - представь, любого рода - мигом рассасывалась. Блок сказал, как сейчас помню:
            
           И мне страшны, любовь моя,
           Твои сияющие очи:
           Ужасней дня, страшнее ночи
           Сияние небытия.
            
           Зато у Инески с разговором прекрасно поставлено. Слушаешь её, аж голова дыбой стаёт от восторга и загадочности. Потом восторга убавляется, а загадочности нарастает. Убывает - значит, где-то прибывает, это всеобщий неукоснительный закон сохранения. Наконец, и на другое что тянуть прекращает. По-реальному, Витёк, нет в жизни гармонии. Вот если б их обе перемещать до однородности, а из образовавшегося чудо-материала снова две вылепить, вот тогда и взошло бы для их обладателя солнце космической гармонии - мечты, мечты…
           Я сказал: "и на что другое тянуть прекращает", и это правда. Но задор-то берёт, ты ж лучше меня знаешь задор, а компрадор? Так вот одним, зимним уже вечерком, после затяжного осеннего ремонта в квартире и в природе, вдруг рванул я из Музиного бестолкового кошачьего тепла в Инескину, продуваемую ветрами башенку над библиотекой и бабушкой, и никто, и ничто меня не останавливало. А кто ж меня остановит, когда я в доме свой человек, и над ремонтщиками надсмотрщик, и ключ давно ношу в кармане. Прихожая - библиотека - лесенка - дверь - и:
           - Здравствуй, Инеска!
           - Bon soir , Michel , - сказала без тени удивления, а в комнатке всё тени, тени, только настольная лампа над толстым атласом Африки склонённая, а так всё тени. Тени каких-то забытых предков за шкафчиком прячутся, тени поэтов - те обнаглели, хороводом кругом хозяйки вертятся и декламируют - поп своё, чёрт своё:
            
           мы ли пляшущие тени
           или мы бросаем тень
           снов обманов и видений
           догоревший полон день
            
           сколько их куда их гонят
           что так жалобно поют
           домового ли хоронят
           ведьму ль замуж выдают
            
           и пошли толчки разгоны
           и не слезть было с горы
           закружились фаэтоны
           постоялые дворы
            
           нас море примчало к земле одичалой
           в убогие кровы к недолгому сну
           а ветер крепчал и над морем звучало
           и было тревожно смотреть в глубину
            
           и на море от солнца
           золотые дрожат языки
           всюду отблеск червонца
           среди всплесков тоски
            
           страшным полуоборотом
           сразу меняясь во взоре
           мачты въезжают в ворота
           настежь открытого моря
           вот оно и в предвкушеньи
           сладко бушующих новшеств
           камнем в пучину крушений
           падает чайка как ковшик
            
           verde que te quiero verde
           verde viento verdes ramas
           el barco sobre la mar
           y el caballo en la montana
            
           дробясь о мрачные скалы
           шумят и пенятся валы
           и надо мной кричат орлы
           и ропщет бор
           и блещут средь волнистой мглы
           вершины гор
            
           это лёгкий переход
           в неизвестность от забот
           и от плачущих родных
           на похоронах моих
           это синий негустой
           иней над моей плитой
           это сизый лёгкий дым
           мглы над именем моим
            
           и так прозрачна огней бесконечность
           и так доступна вся бездна эфира
           что прямо смотрю я из времени в вечность
           и пламя твоё узнаю солнце мира
            
           je ne sais pourquoi
           mon esprit amer
           d'une aile inquiete et folle vole sur la mer
           tous ce qui m'est cher
           d'une aile d'effroi
           mon amour le couve au ras des flots pourqoi pourquoi
            
           две беспредельности были во мне
           и мной своевольно играли оне
           вкруг меня как кимвалы звучали скалы
           окликалися ветры и пели валы
           я в хаосе звуков лежал оглушён
           но над хаосом звуков носился мой сон
           по высям творенья как бог я шагал
           и мир подо мною недвижный сиял
           но все грёзы насквозь как волшебника вой
           мне слышался грохот пучины морской
           и в тихую область видений и снов
           врывалася пена ревущих валов
            
           und es wallet und siedet und brauset und zischt
           wie wenn wasser mit feuer sich mengt
           bis zum himmel spritzet der dampfende gischt
           und flut auf flut sich ohn ende drangt
           und will sich nimmer erschopfen und leeren
           als wollte das meer noch ein meer gebaeren
            
           и тополь земец
           и вечер темец
           и море речи
           и ты далече
            
           - Это не ты далече, Мишель. Ты - вот он, рядом и я тебе рада. Присядь вот сюда, на "Мифы народов мира". На кушетке, видишь, идёт работа.
           Вот так вот, думаю, рабочее-то место занято. Застелена кушетка газетками, словно ремонт ещё не отшумел, а на газетах - мольберт (знаешь такого?), а на мольберте кысть колонковая, и эту кысть Инеска правою своею кистью поминутно хватает и по холстине, тут же, над кушеткой, распяленной , туды мах, сюды мах - проводит. Малюет, как море бушует. И сама при том речь ритмично бормочет.
           - Отчего же, - встряю я в тот бормот, - такая эйфория? Ничего не произошло, а телёнок безумствует.
           Засмеялась вроде добродушно сначала, и кыстью меня по скуле мазнула.
           - Чудно, - говорю, - воспринимаю как поцелуй. И отвечаю поцелуем.
           И отвечаю поцелуем. А маляркица мне на то:
           - Мишка, не шали, не твой день пришёл.
           - А то чей же, чудачка? У меня все дни мои.
           - А ночи Музины. - усмехнулась опять, но больше не мазалась. В смысле, меня не мазала, но холстину - ещё энергичнее мазать стала. Я прежнюю линию гну:
           - Девушка, - подлизываюсь, - вам натурщик не нужен? Невысокий, коренастый, и дорого не возьмёт.
           - Дорого да мило, а дешево да гнило. Народная мудрость.
           - Народная наглость, - ненаходчиво огрызаюсь, - А такой стишок ты знаешь, милая моя:
            
           Ходит по двору экзема.
           За экземою коза.
           Дети, если вы богема,
           Буду драть за волоса.
            
           И пропала моя ненаходчивость втуне, если я верно понимаю это слово. Вижу, принцесса моя совсем про меня забывает а мечтать начинает, т.е.в ультрамарин погружается. Тут хоть сразу выметайся, потому что её из этого состояния колом не вытащишь. Но задор есть задор, подтверди, компрадор.
           - Даю о себе знать, - даю о себе знать.
           - Вульгарность даёт себя знать, милый мой?
           - Фи донк, - отвечаю ей французские слова, припасённые на такие случаи.
           - Гасконско-шулявский диалект, - констатирует. - Особенно красиво получается на стыке, вроде " et m e me un peu покоцанное".
           Ещё пятью минутами молчания невесть чью память почтили, а потом я снова возникаю:
           - Вот сижу и думаю…
           - А не трудно с непривычки?
           - Это кому как, - отрезаю. - Я привык сходу включаться в процесс, а иным, конечно, нелегко бывает, особенно рыжим. А думаю я вот о чём…
           - Не надо. Пусть мысль для начала созреет, а то получится как всегда.
           - Нет уж. Позволь мне спросить пролетарски прямо: отчего твои укусы столь до примитивности козе понятны, а твои умности так до глупости запутаны, что аж как бы безжизненно абстрактны, Альберт Эйзенштейн ногу сломит.
           Посмотрела вдруг серьёзно и неагрессивно:
           - Я, знаешь, сама об этом думаю, особенно сегодня. Есть люди, есть человек, который и увидеть, и сказать всё умеет. Это не я и не ты, бедный мой Миша. Пропустил ты сегодняшний Землеобзор. У Музы грелся, да и самое главное пропустил.
           - Да что там такого уж главного? - фыркаю. - Понтарь дешёвый ваш землепролазец (это я пока в сторону).
           - А была тема "Как выжить в кораблекрушении". Ты считаешь это далеко не главным, но можешь оказаться в обстоятельствах, когда весь твой остальной опыт отхлынет за ненадобностью.
           Знаешь, спросил на палубе грамматик моряка:
           - Читать умеешь?
           - Нет.
           - Потерял ты полжизни!
           Тут корабль стал тонуть.
           - Умеешь плавать? - спросил грамматика моряк.
           - Не умею.
           - Ну так ты жизнь потерял.
           А я мажорно резюмирую:
           - После чего оба утонули.
           - Они, может, и утонули, - не улыбнётся Инеска, - а есть человек… Не отворачивайся - это не Р.В. Это Виллем ван К., вечный лоцман. Он несколько столетий в море провёл.
           - Так что он, Кащей Бессмерный, только с морским уклоном?
           - Видел бы ты фотографию этого Кащея. Цветущий старик. В скольких кораблекрушениях побывал. Все гибнут, а его спасает мужество жить. Людям так недостаёт этого. Рано или поздно всякий устремляется к смерти. Вот послушай стихи об этом.

Cтpaнcтвиe
            
           Виллему ван К.
            
           Над географией склонившемуся школьной
           Мир - словно званый пир, его всеядства для.
           Как ширится земля под лампою настольной,
           Под оком памяти так ёжится земля!
            
           И в некий ранний час, отчаливая, чает
           Отчаянье сгореть, когда нахлынет вал:
           Тогда наш беспредел, мечтаем, укачает
           Морской простор-затвор. И пятится причал.
            
           Одним - отечество как есть осточертело,
           Родная колыбель - мила до тошноты;
           Других - любимые глаза и в целом тело
           Цирцейским способом произвели в скоты.
            
           Такие больше всех освободиться рады!
           Им хмель пространства яр, высот разымчив жар,
           И сводят медленно со щёк следы помады
           Кожевенник-мороз и солнце-сталевар.
            
           Но странник странником - тот, кто дороги ради
           Дороге рад; легко, как на лету ядро,
           В нём сердце; рок ему, отмерив путь до пяди,
           - Поехали! - сказал, и тот в ответ: добро!
            
           Его влечения, как облака, подвижны;
           Ему всё слышится, как новобранцу "пли!" -
           К таким соблазнам зов, какие непостижны
           И безымянны суть на языках земли.
            
           Любовался я Инеской, её вдохновенным видои и твореским ражем, до того, что смысл мне в оба уха влетал, а сам уже знаешь, откуда мгновенно вылетал. А конец зацепил:
            
           Смерть, лоцман-ветеран! Рубить пора канаты!
           Закисли в гаванях - что, скажете, не так?
           Затемнены стоят высот и вод палаты,
           Лишь сердце фонарём раскалывает мрак.
            
           Плесни отравы, друг, в расслабленные вены,
           Горючее мозгов для топки приготовь.
           Летим - в преддверие небес не без геенны,
           В провал Невесть Чего, где повстречаем Новь!
            
           Паррдон за такое, но, бля буду, так она и сказала. Выслушал я, всё более внутренне напрягаясь и раздражаясь, скорчил было по привычке восхищённую пачку, но она звонко лопнула:
           - Ну и что? Я, извини, многое прослушал, о другом думал, - впервые так ей дерзю.
           - О другом, mon ami , - мне оставь думать, а ты уж - как всегда, о другой, - никуда не лезет за словом Инеска.
           - Это сюда не относится. И теперь, по-моему, вместо твоего намеченного "жертвенного жизнеутверждения" получилось у тебя вроде "отречёмся от надежд". Типа "начали о здравии, кончили за упокой". И лоцман ваш, которого тебе Парра впаррил, так он-таки Кащей. Ишь: "Смерть, лоцман-ветеран"! Сам выплывает, всех топит. Так, наверно, и все долгожители.
           Это, чтоб ты понял, я ей ещё резче сдерзил, потому что долгожители - это святое. Из-за них Инеска Инъяз бросила. Духовный путь, брат, блин: языки - поэзия - философия - про бессмертие - парагеронтология. А мне не до того, мне уже вожжа жопу жмёт:
           - И весь предмет ваш с Паррой - это ж проще парриной репы: как бы вам спарриться…
           И с этими словами получаю пламенную плюху, а Инеска исчезает. Особое умение: куда-то скрыться в пятиметровом просторе спаленки.
           - Ау, ау!
           А судьба в ответ всё отчётливей:
           - …уй…уй…уй тебе! - бился, добиваля, а к телу допущен так, бля, и ни разу не был, кошмар!
            
            
           Муза пишет
            
           Здравствуйте, не вполне знакомый и ужасно загадочный Сергей Сергеевич!
            
           Муза доверчиво приветствует Вас: мяу!* Извините, пожалуйста, за такое, может быть, на Ваш взгляд, и фамильярное, начало (откуда мне знать). Мне чисто показалось, что в Ваших довольно-таки нелёгких на сегодня условиях жизни, весёлый приветик Вас, наверно, приободрит, а почтовый поцелуй, чем чёрт не шутит, возьмёт да как бы вообще поставит на ноги.
           Я, как Вы, наверно, уже поняли, девушка ещё абсолютно молодая и не так серьёзная. Но, представьте себе, наблюдательная. Потому что хорошо усекла, как Вы постреливаете на меня то правым, то левым глазом-алмазом. И как Вы уставились на меня прямой наводкой, когда встретили нас с Мишелем на выходе из "Арсенальной", помните? Я так думаю, что помните, потому что Мишка, негодяй, тогда ещё вякнул: "Что, Сергей Сергеич, неслабый волык? Только не засматривайтесь мне, всё равно не по зубу Вам". А потом добавил ехидно: "Хо-хо-хо!"** Много он о себе воображает, правда?
           А я как раз вскоре после этого по глубоко личным причинам взяла да перестала им интересоваться, потому что у меня типа возникли другие интересы, вот и всё. Я не хочу ставать Вам каблуком на самый мозоль, но из песни слова не выкинешь: этими интересами оказался на тот момент человек, реально интересный и оригинальный, но из-за которого у Вас теперь немеряные проблемы.
           Теперь второе. Я прекрасно знаю, мне со стопроцентной достоверностью стало известно из первых рук, что его никто не убивал, в том числе Вы, потому что он позвонил мне лично прямо из Африки, куда поехал в качестве путешественника. Представляете, ещё полчаса назад по телевизору объявили, что он зарезан (какой кошмар), потом показали Инескиного папулю, как будто он в этом признался в содеянном, в смысле Вы.
           Какая фигня. Я-то Вас знаю! Спр o сите откуда? Это женский секрет, которого я ни за что не выдам: чисто по глазам и по рукам. Глаза у Вас незабвенно сосредоточены, короче, задумчивы, а руки всё время потихоньку шев e лятся, как будто, короче, что-то делают. Если присмотреться, можно проникнуться. Я Вам реально намекаю: Вы у меня вызвали живой интерес, смешанный с характерно женским любопытством, а это в Вашем возрасте уже - уау!
           Но теперь ещё второе. Я же Вас, мало сказать, что недостаточно знаю, но какой Вы иногда на самом деле становитесь лапочка, что мне реально как в песне думается: "Я горю, я вся во вкусе, я просто тебя съем" (это из современной лирической песни "Муси-пуси", которую Ваше поколение ещё не может знать).
           Например, там на "Арсенальной": два глаза такие умные, сосредоточенные, а один шаловливо скосился в моём направлении. А потом сам себе так уверенно кивнул, и еле заметно, но радостно улыбнулся. У человека всё написано на лице (нас, между прочим, об этом учат по физиономистике).
           И вот ещё второе. Так как Вы не убивали сами знаете кого, а он, наоборот, живой, то Вас нужно обязательно отпустить. Может быть, не так сразу, потому что, короче, нет дыма без огня и, во всяком случае, какое-то намерение у Вас имелось. Хоть и страшно, но, признаться, приятно догадываться женским чутьём, что ты тут замешана.
           И всё-таки, Серёженька милый, давайте будем смотреть трезво. Мало ли что человек чувствует, думает, говорит и делает, это ещё ни о чём о нём не говорит, а жизнь всё беспощадно расставляет на свои места. Разный возраст - это ещё ничего. Но у Вас, наверно, очень строгий, деловой и прагматичный ум, педантизм, и вряд ли Вам понятны будут порыв и увлечение такой романтической девушки. Которая, между прочим, уже набила на этом целый ряд шишек.***
           Не думайте только, что здесь какое-либо большое значение играет Р.В. Он человек, вы не будете отрицать, интересный, необычный, но, извините, для серьёзного неподходящий. Так и моя бабушка говорит, которой он, вообще-то, как личность нравится. Ну, уедет он за границу, и кому оттого легче, что это будет Африка. А жена или девушка останется на соседа, да? В общем, дело не в Р.В., напрасно Вы на него покушались (я это так понимаю). Я так понимаю, что Вы, короче, перебрали конкретно через лишнее и пошли к нему выяснять отношения про жену, а потом и про Музу, так? Так! И сами не всё помните, что было дальше. А он тупо уехал по-английски, а утром Вас спрашивают по-турецки: "Вы убийца?" А Вы с бодуна ни слова бэкнуть не можете, и вид у Вас такой, только головою мотаете, что нет. А по-болгарски и, по-видимому, по-турецки, мотать головой означает "да", и наоборот. И Вас поэтому посадили, это ж турки. Ну что, убедились, что женская интуиция сильнее мужского ума? Вот. И кстати, одна выдающаяся дама (а это была поэт Ахматова) сказала, что она тем образованней и культурней стаёт, чем больше у неё бывает любовников. Это жизнь, ничего не поделаешь. Но всему есть предел, и, хорошенько всё взвесив, я поняла, что лучшего кандидата, чем Миша, мне пока не найти.**** Так как от добра добра не ищут и, опять-таки, лучшее есть враг хорошего. Поясню: будешь всю жизнь искать чего получше, а кому ты потом, простите, сдалась!
           А Вас обязательно отпустят, даже если у них и есть основания, и мы ещё типа закончим как надо нашу беседу (Вы поняли, что я сказала?).
           А пока, ты лети, лети, листок на турецкий на Восток, с Музиным приветом, и вернись с ответом, как соловей летом.
            
           Дружески обнимает Вас
            
           Ваша Муза!
            
           16 февраля
            
           * Мяу:
            
           Да я согласен, этим, конечно, мяу, Муза иногда заколёбывает. Типа заколябывает. Бывает. Заколёбать, короче, может. Но в этом есть доля истины, хоть бы и в последней инстанции. Во-первых, зрачки меняют форму: то в ниточку вытянутся, то ромбиком станут, не вполне как бы по-человечески. И второе: ушами под шерстью прядёт. Особенно в иные минуты, ты понял, так вообще грань теряешь между девушкой и кошкой. И между Фаизой тоже теряется грань.
            
           ** Хо-хо-хо:
            
           А что, не хо-хо-хо? Представь: декабрьские сумерки, пушка в завод Арсенал, в семнадцатом обстрелянный, как всегда с пьедестала целится. Ветки и провода белой плесенью щетинятся - это, кстати, особеность морозного воздуха над Печерском, в который из тепловатого, гниловатого сквозняка подземки выныривает и киевлянин, и гость столицы, немедленно запахивая всё, что на нём (на ней) есть. Вдохнёт один (одна) зимы глоток - белого пара шаром выдохнет. Вдохнёт другой (другая) табачную струю - выдохнет ком серого дыма.
           Мы с Музой всё что могли запахнули, всё что имели выдохнули. А Инески всё нет как нет - со страниц Степана Маразмэ никак не соскочит. А вместо - папаша её снежком к нам скрипит, рассекает. Уже смешно. Мир, Инеска рассказывала, вообще якобы полон иррационального комизма, что не так скажешь? То-то. А Сергей Сергеич, думали поздоровается или хоть посмотрит так, чтоб его первыми поприветствовать, так не так. Взгляд был практически неописуем: вроде бы и прямой наводкой, пишет Муза, и вместе с тем так глубинно искоса, что я в его поле зрения, а тем более восприятия, кажется, вообще не впихнулся, ну что же, не каждому можно впихнуть невпихуемое. Зато Муза, сразу видно: в его это поле зрения, а ещё более восприятия - вошла, вплыла, въехала вместе с кошачьими зрачками и ламовыми мехами, притом, что загадочно, въехала как-то сбоку. Как, бывает, ревёт грузовик перед запертыми воротами двора, а ему откроется калитка с краю, и он, бедолога, вопреки физике и химике туда гладенько так просунется, и дверца за ним мягко затворится. Короче, нос вытащишь - коготок завяз, и всей птичке, врубись, хана, а птичку жалко. Об этом и сказано: "он бабам нравится за то, за что не может знать никто". Мне-то в тот миг хо-хо, а девушка, прикинь, не забыла, ох-ох-ох.
            
           *** Целый ряд шишек:
            
           И ряд этот был приблизительно таким.
           Жила-была девочка в Черкассах. Была у ней мама, Рогнеда Павловна, врачиха, короче, участковая. Народилась мама уже в Киеве, к родне в семидесятые в Черкассы поступать подалась. А квартиру киевскую - её, в свою очередь, мама, Шнайдрук Марья Павловна, ветеран, навсегда стеречь осталась. Папы у девочки по фамильной традиции сроду не бывало, а Музой назвала её мама, так как музыку невыносимо любила. Стало Музе семнадцать лет. Появился у неё друг-дружок, парень-молоток, подводный морячок Максимка. Она тогда в школе училась. На двойки конечно, так как в школе скучно, а у Макимки все руки в якорях. И этими руками, а также всем, что ни есть у моряка, он, короче, ты понял. И велел, уходя в море, поберечься, его любя, а не то пенять на себя. Приезжает на побывку, все девушки черкасские выстроились перед ним хором. Он каждой руку жмёт, и всем в глаза глядит, а Музу особено поцеловать хочет, а она, бля, смеётся, типа нельзя. Как так не даёт, что такое? А она уже три месяца… Да нет, не залетела. Просто в "Пиццу-Миланезе" официанткой пошла. В народе эту пиццу звали "маланезе" и не зря. Потому что открыл её Марик Миланец, родом - здешний маланец, и по фамилии, приколись, именно Черкасский. Так и стояло на его карточке : Pizza Milanese, Mario Cercasschi, Direttore Comerciale Generale. С помощью этой карточки гость из эмиграции Музу на дискотеке и снял. И ещё с помощью вот каких слов: "В прошлом веке, в Х I Х-ом типа, самыми красавицами считались черкешенки, а ныне это стали только черкашенки". Муза это потом всю жизнь самодовольно повторяла. И возмечтала: раз взял в пиццерию, возьмёт и в Италию, а что в Милане жена, так жена - не стена, подвинется. Губу раскатала, короче. Тем более раскатала, что Марик таки ей хвоста задрал. А что ж, у еврея под тридцать гормоны как гармони играют, топчет, всё что шевелится. Так что ничего судьбоносного за этим для неё не восследовало. Если не считать солёного моряцкого слова да горькой бабьей ответственности. У меня самого, кричал, под солнцем юга, можно сказать, в каждом порту подруга нежная, но я ж себе неверности никогда не прощу, а тебя, в следующий раз предупреждаю, потому что уже точно урою и размажу, понял? Но следущего раза не наступило. То есть для Музы-то и не раз наступило, а подлодка как погрузилась, так и не всплыла, ну ты читал в газетах. Ужас, конечно, но вот что ещё здесь скрывается: украинская медицина напрямую связана с ведьмовством, а Музина другая бабка, народная лекарка баба Орыська, в своём деле на Черкащине не последняя. Они призвание внучкам передают, так что Муза и сама уже кое-что знает, не понаслышке говорю. Потому её в Нетрадичку учиться и определили: семейная традиция, да и от греха подальше, от Черкасс. И ещё потому, что в Нетрадичке её дядя, про травоведение курс травит. А другой её дядя, Алик Прокурор, тот самый сын Марьи Павловны, так он как загремел по малолетке, так в зоне себя нашёл, да это уж не про то.
            
           **** Лучшего кандидата, чем Миша, мне … не найти:
            
           Вот так, Витёк дорогой. И если бы приснилось мне это письмо, последнее, сразу, ещё там, в машине подконвойной, то нашлись у меня слова убеждения для басурман, и повернули бы они оглобли, и уже через день влетел бы я в Музин высокий терем, и бросился в ноги к ней, и бабка с палкой не заградила бы дороги молодцу. И закружилось бы житьё вьюгой приднепровскою, созрело бы сердце зерном под душной дохою ламовой к весне сине-злато-зелёной киевской, нашлись бы ответы на всякое "почему" да "как это", а дух мятежный пусть бы нанялся в заброшенную гробницу к трёхтысячелетнему вельможе в сторожа и мертвел бы там на покое, грабителей отпугивая, археологам загадки загадывая. Но запаздывает времени поезд, и стою я, сирота сиротою, на пустынной платформе, да какой там платформе. В голом поле, где и стоянки-то нет, а стоят какие-то, да всё поодиночке, ждут, состава или так. А их - кто их ждёт? Кого мамка ждёт, а кому дождь идёт, а в ком змея живёт, а кому свет - не тот. А меня некому ждать, и папку и мамку закопали в ямку, ещё когда. Тётя Зоя, дворничиха одинокая, паст y шка крысиная, билась-растила, выкормила-окрестила, крёстного-пьяницу в дом привела, и сама с ним на пару запила. Два двор a стоят неметены, пыль столбы строит, хоботы крутит, краны пересохли, пробки поперегорали: темно, выпить хочется, а денег нет, да и водкой ниоткуда не пахнет - горбачёвскмая сушь на свете. Хлебанул дядя Костя с такого горя, с дона с моря, метилового спирта и сожительнице поднёс-порадовал. Чего-чего, а жадным не был. И остался я без мамки, без папки, без тётки, без дядьки, в бизнес пошёл, сам знаешь. Бабок так-сяк наскрёб, покойников погрёб - два гроба в одну могилу закопал. А потом у Вовки Кошмара одолжился (он тогда на звёздочку ясную восходящую, на Витьку Хама пахал). Разжился, значит, я у него, памятник поставил, с крестом, а как же - крёстные в могиле, не кто-нибудь. И надпись такую стихами золотыми написал:
            
           Спи, дядя Костя, тётя Зоя.
           Скорбит племяш, приёмный сын.
           Нас оставалось только троё,
           В живых остался я один.
            
           Совсем один, как тот грузин, бля! А теперь ещё девушка побросала. Да ладно б ещё одна, а то сразу обе. Опустили Мишку на пол. Поднеси, добр человек, ещё стаканчик, ты же сам не местный. Вот спасибо. Стою я таким образом…
           Какая на хрен платформа! Посреди Луксора стою вечером, а конвой давно отпустил с бакшишем умеренным. И вокруг моей неказистой фигурки местная шушара, как те хоботы пыльные, кружится, вещички всякие показывают, девочек-мальчиков нахваливают, дурь нубийскую протягивают. "Улыбай, - говорят, - типа, смайл. Не можешь? Тогда хашиш покури. Одну потянешь - весёлым станешь. Другую покуришь - почти всё понимать будешь. Третью до конца докуришь - тогда аллес: ю форгет ёр нэйм". Потянул косячок - весёлая шал a , на базар пробило, то есть побалакать мне надо стало. А не с кем. Первое - языковой барьер, а второе - барьер культурный. Осчастливил я местных улыбкой, полной задора и огня на 360 градусов, вынял мобилку из барсетки и, что ты думаешь, Музу набрал. И что ты думаешь, дома застал.
           - Мяу, - слышу, - Муза в эфире. А это хто-о?
           Объясняю ей, что я, её любимый и далёкий. Молчит и дуется в трубку. Тогда я ей рассказывать стал. Как летел над двумя морями, о величии Рума-Истанбула, о красно-бурых горных поднебесьях, о воздушных ласточкиных тропах в песчано-каменный, известково-пламенный край, имя же ему Вырей. Слышу, а моя отрада хихикать заинтересованно начинает:
           - Какой-то ты, Мишань, несерьёзный. Передай сейчас же трубку Роману Владимировичу, потому что вы там вместе, вот. Бабуля, а бабуль! Слышь, вот и не верь больше никогда теленовостям: тебе Роман Владимирович живой и здоровый привет передаёт. Как у сына твоего, у прокурора, дела, интересуется. Роман Владимирович, тут бабушка шлёт вам горячий привет, рада, что у вас, оказывается, с жизнью всё в порядке, а Мишке палки даст. А вы сейчас в Африке, да?
           - В Африке, Музинька, - отвечаю, - конечно в Африке. Куда же ещё путешественники ездят?
           И дальше про любовь в этом же духе, а она снова кричит:
           - Мишка, не вмешивайся в разговор. Я ещё ничего не забыла, какой ты на самом деле! Уйди. Роман Владимирович, скажите ему!" Матюкнулся я полугромко и офф надавил.
           И также продолжая улыбаться, другой шибздик смугленький подкатился:
           - Смайл? Гуд хаш? Что, не так, скажешь?! А понимать хочешь? Ну почти всё.
           И другой косяк подаёт. И улыбаются ласково так и поощрительно все:
           - Смайл, Миша, смайл энд смоук!
           Смокчу я, дым носом пускаю, и понимать начинаю помалу.
           - Алё, - кричу в трубку весело, - я здесь, Инезилья, а папу выпустят скоро с гитарой и шпагой, и ДэДэДэМ отдадут. Он к тебе вернётся. Да, вернётся твой Миша с берегов многоилистого Нила, что омывает стародавнюю страну Миср, где многомудрые шейхи и скотолюбивые о земном толкуют, о небесном советуются, парами в Вырей летают. Инеска, я кораллов для вас наломал целый воз, немца на Красном море наголову разбил, в Трёх Пискарях друзей нашёл, а жарко тут, слушай, даже красный пиджачишка твой тут не пригодится, выходи по-летнему. Погуляем, каркаде попьём, а потом на топчане под звёздами растянемся, только фрица прочь попросим и крылаток разгоним, а потом я тебе такую сказку расскажу, каковой и Галка-птащка от меня не слыхивала в незабвенном твоём детстве. Инеска, я всё теперь понял, и тебе объясню, и делом покажу, как выжить в раю и как красива на Ниле денница. Выходи, только дёрни шнур, чтобы зажглось ливийское слепило, да башмачком в заносах не увязай!
           Слышу, всхлипывает и в ответ смеётся:
           - Сейчас прибегу, приду, но уже не уйду. И запомни, я не Галка, будь они неладны, все твои другие женщины, Музы-не-Музы. Только не напивайся больше и не врывайся без спроса, и никогда, никогда не смей так обращаться к Роману Владимировичу! Ты жив, я знаю, ты здесь, мы в воздухе одном. Но только я волнуюсь за него, куда же ты прогнал его, Роман, такого пьяного и одинокого?
           И дальше я тоже всё понимал, а вот ты, Витёк, должно быть, не понимаешь. Не тормози, браток, но слушай сюда. Ты не по этому делу. Ты по алкогольному. В алкогольном деле трезвый пьяному не товарищ. Принуждать, кстати, трезвомыслящего никто никогда не моги: вольному воля. Не то с травой. Ибо трава - учитель. Что у курного в голове, то у собеседника на языке без всяких трав. Это тайный ход косяка. Тут мудрость. Типа психолирика. Короче, понесло Инеску впечатлительную. Но это такое, издержки. С ужасом из их мелева понял я про результат эксперимента Романа Парры: он-таки выжил и во мне себя растворил - женщин в этих делах чутьё не подводит, а логику побоку. Я теперь стал отчасти он, а он - полностью я. Потому как территория моя. Но мне от этого, если думаешь, легче - то ошибаешься.
           Застыл я среди трущобы луксорской (лук, сор…) в понимающей раздумчивости, а ко мне ещё один чувак подлазит. Низкорослый - мне по пояс, хоть и я не баскетболист, звёзд с неба не хватаю. Чёрный, как испёкся. Я сам по природе смугловат, но тот негра черней. И борода у него белая метра на три, и в бороду ящичек завёрнут, типа сундучок. Тут вся толпа меня доброжелательно стала прадостерегать:
           - Аллес, Мишаня, типа халас. У этого не бери. Он, как сказать на инглиш, смол энд крэйзи. От него посмолишь - сам скрэйзишься, тож будьте лівобережні.
           А мне чего теперь терять, "прощай, разум" - давно сказано. Протягиваю ему лапу - давай, аж он сам серьёзнее стал и предупреждать начал:
           - Бат вери стронг. Ю форгет ёр нэйм, и не говори потом, что не знал о последствиях.
           - Давай, давай, - шепчу, - а насчёт последствий с меня ещё до экперимента в устной форме подписку брали.
           Размотал чёрный белую бороду, раскрыл сундучок - совсем такой, как Али-баба рассказывал, в пещере у Кащея, только не цацки там, а травка сушайшая, горчайшая, с мёртвой костью растёртая. Как емшан, только всё напротив: затянулся раз, другой, третий, а ничего не чувствую, даже протрезвел как-то.
           - Лажа твоя шал a , - говорю, а кому говорю?
           В телефон говорю, а карлика вроде как бы и не было. Тут я вдруг деловым стал, на серьёзность пробило и в Киев потянуло. Хватит, думаю, погулял. Вернусь - будь что бывает. Моральная, так моральная, уголовная, так уголовная. И то сказать: столько лет в таких компаниях, что не загреметь ни разу даже подозрительно. И набираю я номер туроператора Светланки, что в Хургаде туристами оперирует:
           - Добрый вечер, г-жа Светлана!
           - Добрый, слушаю вас?
           - Вечер, - настаиваю.
           - Что вечер, чем обязана?
           - Вообще-то не чем, а чему (это уж Роман Парра меня из печёнок редактирует). Удовольствием беседовать со мной вы обязаны моему внезапному и неотложному намерению вернуться.
           - В Хургаду?
           - Сначала. А затем в Киев. Нельзя ли оформить для меня билет на ближайший рейс?
           - Это моя работа. Говорите.
           - Я уже сказал, на ближайший рейс.
           - Это я уже поняла. Кто вы?
           - Как это кто? Я … - и тут меня запёрло.
           Крутится что-то сначала на букву "В", потом на на "Р", а потом, не вру, гадом буду, на "Ъ", представляешь? В паспорте, говоришь, посмотреть надо было? Какой же ты умный, Витёк, только вот по нужде не просишься. Я тоже не вполне дурак, и за паспортом полез. А найти не могу. А пока шастал по карманам и выворачивал рюкзак, связь прервалась. А паспорт так уже и не нашёлся. Не ехидничай, что "имя тоже не вспомнил". Всё я вспомнил, только на завтра, а пока сном сморило.
           Что? Или я уверен, что правильно вспомнил? Какие запасы ехидства, оказывается, кроются в недрах твоего с лица невозмутимого брюха! Но я с не меньшей невозмутимостью игнорирую твоё ехидство, падаю дерьером на скамеечку в Луксорском дворе, и последнее моё впечатление - это как из подворотен, из окон, дверей выплёскивают перед сном на улицу воду. Чтобы осела дневная, высокая пыль, и она, увлажнённая, оседает, чтобы в горячие часы позднего утра снова занавесить воздух, и так сутки за сутками сорок веков та же самая пыль. Просыпаюсь от неудобняка и ночного дубняка - ой гля, сижу-то я уже на земле, на каких-то скорлупах яичных и морковных огрызках, на мне галабия - мешок арабский с дырой для головы и рукавами, и ещё разными дырками, потому как ветхая. На башку чего-то намотано, а в карманах - ничего и быть не может, потому что карманы в этом положении не предусмотрены. У рюкзака тоже ножки выросли и от хозяина его далеко унесли. Вот тут и ощутил я, как мне снова отрубают хвост, но уже почти окончательно. Третий раз, кстати, обрубили, когда с Фаизой венчали. Ну, хоть другой хвост, передний, не обрезали. И на том шукран. А когда рассвело, погулял я, как халиф переодетый, пристрелялся к густой арабской житухе (а все ко мне уже без никакой дистанции по-арабски обращаются и Махмудом оскорбляют, но я не обижаюсь). Устал быть собою скиталец, арабом стал, короче, не полным ещё, но стал. А чем араб занят в туристском центре? Продаёт, покупает и клянчит. Продать мне нечего, купить не на что, а попросить бакшиш - корона не упадёт. Завёл было "Мы сами не местные", "Извините, что обращаюсь к вам" - не понимают буржуи-туристы и не дослушивают, типа не внемлют. Конкуренты малолетние, как воробьи осла обскакивают. Вижу - практику пройти надо, квалификацию приобрести. Стал сначала буржуям мелкие услуги предлагать - ну там сумку поднести, за калешью сбегать - отказываются, особенно насчёт сумок. В общем, присоединился я к малолеткам и слог a ны их профессиональные перенял, перевёл и творчески переработал. Подхожу теперь к буржуинам и так начинаю: "Папа финита, мама финита" или прямо по-русски "мама биздец, папа биздец", ну и про тётю Зою жалостливое, аж конкуренты плачут. А потом одно слово, Витьку и всем приезжим остоприеденное, повторять его пока не будем: бакшиш. Ну и понемножку клюют на экзотику словосочетаний. Кусок хлеба, глоток каркаде себе обеспечиваю, а мандарины тут ничего не стоят. Опять-таки здесь не противопоставляют дом и улицу, и потому где ночевать, как ни странно, не проблема. Африка, что ты хочешь.
           Мыться тут как-то необязательно, а вот бородой, правда, зарастать стал, так что малолетки дразнятся: "Усама бен Ладен". Наклянчил мелочи на брижку и двинул к парикмахеру Асаду, что слева от Бадр-базара клиентов ощипывает. Суюсь к нему в конурку, вижу - занято, двое белых стригутся. Один голову наголо бреет, чтобы виден был череп его, оригинально вытянутый. Другого, круглолицего, стригут и бреют, а он этот процесс через зеркало в то же время фотографирует. А третий, волосатый-бородатый, от услуг цирюльников, видно, что принципиально отказывается: на крылечке стоит, от мастеров, к нему взывающих, отвернулся, улицу созерцает. Ну, думаю, британцы, небось, причудливые люди. Приступаю к бородатому - и сходу:
           - Экскьюз ми, сэр, что я к вам с такою хернёй адресуюсь, но, знаете, у меня мама - биздец и папа - биздец, а тётю Зою до сих пор слёзно оплакиваю. Притом аллес мани типа финита, короче, гив ми бакшиш, пане буржуй, баджалуйста!
           А у того вместо бакшиша глаза внезапным восторгом загораются, и кричит он вдруг по-русски тому, что в цирюльне, с черепом:
           - Костя, кончай там ощипываться, послушай, какой квази-русский текст с варваризмами абориген произнёс!
           И ко мне:
           - Ты в каком городе подготовительный факультет окончил, не в Киеве часом?
           Я взвешиваю лихорадочно: то ли правду сказать, то ли пером не описать. Тут и те двое, уже бриты-стрижены, из заведения вываливают, и круглолицый меня, не мешкая, фотографирует и бакшиш, хотя и не солидный, четверть паунда, бля, но честно в руку суёт.
           - Что ж вы, - говорю по вдохновению, - землячки, так постыдно жлобитесь на соотечественника? Каждый из вас может завтра оказаться на моём типа месте. От сумы да от тюрьмы - сами знаете. Так что, как хотите, а жду я от вас более существенной поддержки, хотя бы для начала моральной. Так как вижу я теперь, что люди вы добрые, натуры широкие. Разве же вы бросите опытного киевского экстрасенса и без пяти минут депутата Киеврады вот так средь басурманской улицы шесть дней не евши, а? Не верю!
           И что ты думаешь: проняло. В натуре широкие натуры оказались, русские, даже расспрашивать много не стали, понимая, впрочем, всю ненадёжнсть такой информации.
           - Ну, пойдём с нами, - говорят, - вот камеру понесёшь, а вздумаешь далеко занести - настигнет тебя проклятье фараонов.
           Это бородатый предупредил, а тот, с черепом, ужасное прибавил:
           - И меч деревянный посечёт, как того на Борнео, помнишь, Серёга?
           А круглолицый так серьёзно кивает:
           - Ну. А ещё Гугур, птица смерти, глядишь, налетит…
           - Угу, - хмыкает бородатый, - Ей это раз клюнуть.
           Ой, думаю, может свалить от греха подальше: откуда они про меч и про остров Борнео знают? А, была не была. Прикинулся я для ясности веником и так сказал:
           - Птицы Гуревича вашей не боюсь, потому что совесть чиста - я только ассистент. А вот птица Проказлюка - страшное дело, тоже мне, напугали ежа голой жопой. (А про меч промолчал, не решился).
           И таскал я за ними следом ихнее железо без малого две недели, служил верой и правдой, ни на что не покусился вплоть до тех двухсот сорока баксов, про которые ты уже знаешь. Ну, больно плохо лежали. Да и вернулись они к ним скоро, только с другими номерами, как девочки мои ко мне, с другими именами. Такой мудрый круговорот всего установил Аллах в природе, так как Он всемогущ, всеведущ, милостив и милосерд - Рахман Рахим!
           И привёл меня Гурт Ключ к копту Гиргису на постоялый двор, на место временно пристроил - шукран им за то, свет не без добрых людей.
                         
           
           Продолжение>>>>>



Содержание: ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСКАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

ГАЛЕРЕЯ ЕГИПЕТСКАЯ