Весна египетская

7. Хургада

            ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

Галерея египетская

           Ну, море, короче, смеялось, капитан Амер Али, муж Гертруды, тоже улыбался, а дельфины из волны - так у них вообще с морды лыба не сходила (ещё с мезозоя), кажется, хочет сказать разумное существо: "Миша, салам!", да сдерживается. Потому что разумное: начни говорить - люди немедленно привлекут к полезным работам. А тем более немцы, как Амерова хозяйка и ейные фатер с мутером. Или клиент их типичный, мало того родственник, Фритц Шумахер, то ли не Фритц, но фриц точно, фрицее не бывает. Расселся на пол-яхты, довольный как слон, туловище круглое, четыре члена голые, и башка ёжиком бритая. В общем, ручки, ножки, помидорчик. Да минус ещё рожица кривая. В смысле, на меня кривенько поглядывал, как будто это я перед его носом сосиску съел, а не он вчера по-курвячему меня места под звёздами лишил. А я, со своей стороны, расширенно ему улыбаюсь, но ни слова не издаю: у разумного существа учусь. Сновидения с воспоминаниями бризом поразвеялись. Весело в груди стало, да и на грудь, признаюсь, было перед завтраком чуточку принято. В Красноморске, знаешь, в отелях ислам носит человечный характер, смягчённый гуманизирующим воздействием обильного славянского элемента. Здесь русский дух, понюхаешь, сразу признаешь, а послушаешь - уржёшься. Например, капитанов помощник вопросом ко мне задаётся:
           - А как ба-русски у женшины это? - и руками перед грудной клеткой два арбуза изобразил.
           - Грудь. - Ну вот, и я говорю грудь, а Амер, говорит - соска. Эй, Амер, понял? Грудь - красиво.
           А фашист гнусно так ноздрёй подёргивает, дескать, фу-фу-фу, русским духом пахнет. Тут я песню народную вспомнил: "Живёт моя отрада", а затянул рефлекторно "Вставай, страна огромная". Даже, может, не рефлекторно, а уже инстинктивно: дядя Костя, бывало, чуть взвеселится, обнимет меня за шею и учит: "Нас оставалось только трое", а ему его батя, сапёр со взрывным характером, стойкое неприятие фрица намертво привил. Но до фрицевой слухоты Лебедев-Кумач и Соловьёв-Прибой уже не долетели: он шлем натянул с маской и за борт бросился. В падло ему стало с русской свиньёй сидеть. Но я человек упрямый и, откровенно скажу, если меня суметь к тому склонить, могу стать, действительно, очень неприятным. Надел компенсатор с ластами, но для солдатской быстроты без костюма, отдал дайверский салют Амеру - и туда, в прозрачную пучину. Тёплую, как у Музы под одеялом, и горькую, как ихняя с Инеской измена. Сунулся, словом, в море со своим самоваром. Ну, со своим морем Растрёпанных Чувств. Аж акулы разбежались - ни одной не видал. Глядь, осьминог толстожопый в двух метрах от меня завис, коралловым садиком любуется. Снова глядь, да это же фриц позорный и есть. Вот тебе и глядь! Отвернулся я сначала с плохо скрытым достоинством. Как один советский письменник сказал в сердцах о масонах: "Якби ви знали, які вони мені огидні!" Уж лучше на кораллы глазеть, чем до дружбы со скатом скатиться, как Роман Владимирович в Малайзии. Даже можно букетик наломать из двух веточек для двух девочек. Запрещено, так в плавки засуну. Обжечься можно, так я парень рисковый. А кто не рискует, тому и гостеприимный Витёк не нальёт. Х-х-х! Значит, хрясь-хрясь, но беззвучно. Как не понимаешь? Беззвучно, так как подводно, а хрясь-хрясь - это я два фигуристых фрагмента подводного мира обломал и в плавки сую. Мграу! Посейдон, основ потрясатель! Витюша, дорогой, из почти полусуточного со мной общения извлеки ту мудрость, что кораллу в плавках не место. Равно как скипидару и скорпиону, ты меня понял. Стащил я их молниеносно - и вгору, пока крылатки ничего не отгрызли. Метрах в пяти от поверхности вспомнил про самообладание. Это свойство, чтоб ты знал, глубоко незаменимо для жизни глубоководного дайвера при всплыве наружу. В смысле, при выплыве. Кто вырвется как пробка из шампанского, остаётся навеки дурным, как пробка: кессонная, блин, болезнь - не тётка. Висю, иными словами, вишу-отвисаю и понемногу распухаю, начиная с причинного места, и, как позже выяснилось, коричневею, то есть внешне арабизируюсь. Когда кое-как вылез, Амер ко мне вдруг по-арабски:
           - Ннараббак!
           Дальнейшего я тогда не понимал. Против воспухания плоти меня, впрочем, чем-то вонючим сразу смазали и внутрь укрепляющего дали. Сидю, иными словами, сижу, знакомство с миром кораллов навеки перевариваю. А тут ещё немец, и опять ноздрёй обидно поводит, гад. И главное, на этот раз не без основания: смазали меня хотя целебным, но… Ничего, пусть принюхивается. Для чего фашисту нос, знаешь? Я теперь точно знаю: чтобы вот так им поводить корректно и оскорбительно. Но это бы я ещё стерпел, но под его ёжиком бритым мыслительный процесс уже неумолимо перерастает в судебный процесс над субъектом, нарушившим запрещённую красноморскую экологию почти на его глазах, если представить, что у фрица на жопе глаз. Наводит он на меня этот самый глаз и второй за ним, а из них выглядывает:
           а) переходящее в уверенность подозрение;
           б) хорошо перемешанное с отвращением презрение и
           ц) настучать в полицию твёрдое намер e ние.
           А это в настоящих условиях для меня катастрофически неуместно. Надо, думаю, как Штирлиц, изловчиться и сорвать коварный замысел врага. Замириться с ним, что ли, пакт заключить о взаимном Молотове-Риббентропе. Просто пошутить для начала, чтобы перевести отношения в человеческую плоскость. И ткнул я его пальцем с улыбкой в живот осьминожий, чтобы так не надувался. То есть даже не ткнул, только руку протянул, а тот таким блицкригом отшатнулся, что опять за бортом оказался. Я ему искреннюю руку помощи - дружба-фройндшафт - а эта холера за неё не хватается, а под яхту демонстративно подныривает и через другой борт залазит. И немедленно полицая, падло, вызывает. Ну где в открытом море полицаи? А есть в открытом море полицаи! И Амер, и помощник его, что слово грудь знает и любит, оба вдруг в формах предстали: ай-цвай-полицай, драй-фир-дай сто лир! В смысле паундов - это их другое название. И смотрят грозно-вопросительно на клиентов. Немец, естественно, по-немецки:
           - Штрафен зи мир битте дизен Бандитен, так как он есть Фербрехер геген ди Ротмеернатур унд зомит дас ганце Меншенгешлехт, унд дамит, между прочим, геген майне Перзон, вот!
           Амер ему по-справедливости, выяснить пытается, что я такое причинил:
           - В море, что ли, сбросил?
           А фриц показательно презрительно хихикает:
           - Кто сбросил? - даже сотня таких задохликов меня, фрица, с места не сдвинет. Хотя, действительно, имел к моей Перзон предосудительное намерение.
           Переглянулись арабы и, кажется, неправильно его сперва поняли. Амер, опять-таки по-немецки, уточнить хочет: изнасиловать, что ли, его попытался?
           Тот ещё возмущённее кудахчет:
           - Я признаю право на любую ориентацию, это не есть мой проблем. Дас ист айне Принципзахе: никто не смеет тыкать в соседа пальцем среди бела дня, не говоря уж о Гештанксгевальтанвендунг, которую, ихь видерхоле, я рассматриваю, как o ффентлихе Руэштёрунг, что касательно майне Перзон.
           Капитан Амер - не думаю, что всё понял, но главное, конечно, уловил и спрашивает скандалиста, чего же тот всё-таки добивается. А тот аж взвился, как дельфин из волны:
           - Как так "чего"? - Шмерценгельд, пени, или возмещения пострадавшему.
           - Так чем же ты пострадал, хабиби? Синяков не видно, руки целы, ноги целы, что ещё? В тёплую водицу лишний раз окунулся, причём сам, добровольно - так от этого ж только польза здоровью.
           - Я на здоровье, - нацист кричит, - не жалуюсь, но я понёс моральный ущерб, и хочу знать, кто, где и когда мне его возместит?
           Вздохнул капитан от непонимания и употребил то русское слово, которое он, Амер, знает и любит:
           - Не нырялка сегодня, - сказал, - а настоящий биздец.
           А я сижу опухший, вонючий, несправедливо обвиняемый, но чувствую: арабские симпатии на стороне пострадавшего, то есть на моей. Уговаривать стали немца на мировую:
           - Посмотри, друг, твой враг наказан. Его Аллах наказал, так что ж тут нам ещё вмешиваться?
           - Я, - кипятится немчура, - должен быть всегда уверен, что в следующие десять минут никто не попытается нарушить порядок!
           - Кто же может, - изумляется Амер Али, а помощник аж варежку разинул, - кто может быть уверен в том, что случится через десять минут?!
           - Орднунг мусс зайн, Орднунг фор аллем.
           Вздохнул ещё раз Амер:
           - Вот и вся семья такая - чисто дети. Всё фантазируют. А всё-таки, Миша, с тобой надо что-то решать. Мне, сам понимаешь, ссориться с ними некстати. Да и зачем ломал веточку, а? Не знаю даже, как нам быть. За коралл штраф - 10 000 игипшен в казну, это серьёзно.
           - А может быть, - отвечаю, - не десять, а 50, но не тысяч и не игипшен, а простых русских зелёных? Зато не в казну, а лично капитану, а?
           И в третий раз вздохнул Амер Али:
           - Взрослого человека всегда договориться можно.
           Дальнейший дайвинг, само собою, отложили побоку. Прибыли к причалу, немцу сказали, что меня в полицию ведут, терпеть наказание, а завели в ресторанчик с русским, кстати, названием "ТР N П N СКАР R ", сбегал помощник Амера в "Морские Волны" за моими шмотками, угостить ребят пришлось, на что ушла вся полтина. Облобызались потом со мной и до конвоируемой машины, что на Луксор, доставили.
           - Это наш друг, - ментам говорят, - Сделайте ему весёлую дорогу. Салам, хабиби!
           С тем и покатили. Надо сказать, насчёт "весёлой дороги" я, согласно ещё не утраченного отечественного менталитета, попервах насторожился. И, как скоро выяснилось, напрасно. Про египтянский конвой ты уже от меня наслышан, аж позабыл. Ехали, короче, с ветерком и почти что с колокольчиком, встречным разноцветно сигналили, песни народные горланили и т.п. И, заметь, без ДТП, хотя и без всяких ПДД лебединоозёрных. Ничего не скажу, красиво и весело ихние фонарики смотрелись, особенно в тумане, потому, веришь не веришь, чуть по-над Хургаду в горку выбрались, пал туман и оказался в гиблом месте я. Глубоко под землёй, света нет, вокруг десятки ближних толкутся, дышат и тихонько матюкаются, чего за грохотом и свистом не слышно. Но не страшно, потому что до автоматизма знакомо. В колышащейся, летяще-неподвижной толпе сосед наступает слева мне на мизинец. Я, беззвучно:
           - Ой бля!
           Он убирает ногу, моё жизненное пространство расширяется на пять миллиметров - и уже я наступаю на мизинец, который от меня справа. И слышу еле слышно:
           - Ой бля!
           И так волной по вагону туда и обратно:
           - Бля-бля-бля-бля-бля… - да всё деликатно так, шёпотом.
           Тут без предупреждения электрически рассветает, и голос поверх шумов разнотембровых ласково и строго:
           - Вельм u -шельм u -пановні сапажири, виходячи туди-сюди з вагонів, шануйтеся і не журіться. I головне, про що благаю, будьте, ой будьте ж ви мені лівобережні. Негайно припиніть висадку й посадку. Двери отпустите, сука!
           И выносит меня чувство локтя и плеча на подземную платформу на Майдан Невозможности. В голове и животе похмельная погудка синдромит, и память о прошлом - где-то на полупару - отключена напрочь, как свет в том вагоне. И тулупчик на мне расстёгнут, и из кармана бутылёк чуть недопитый горлышко запрокидывает. Ну что бы ты, Витюха многоопытный, на месте моём предпринял. Правильно - давай-ка за мнемотехнику! Ну, дохлебал я водочку прямо на глазах у равнодушной общественности, возношусь по эскалатору, туман расступается, тулупчик растаивает, события скрадываются, глаза раскрываются - а за окном - скал африканских алебастровые грыжи назад к Хургаде остаются. А над ними хоры стройные светил аж из орбит вылезают. Полночь в Аравийской пустыне роскошно-прохладна, размашисто разворачивается стр a да, один за другим со скал срываются горизонты, и по-крокодильи зевки бессильно разверзает на 90 км в час отстающее прошлое. И занавеска последнего горизонта разрывается и падает, и падаю, падаю, падаю я, да какое там падаю - стою спокойно и в раскрытое окно чёрно-красно-синий закат воспринимаю, наполовину заслонённый каменным клубнем посреди четырёх минаретов. Остановилась луна над бокастой необъятной мечетью, кивает собрату-полумесяцу, что никак до полнолунья не доспеет, потому что незримого людям креста над собою боится, коему и поклонится луна, парящему над минаретом, - и узрит за крестом весь Цареград небесный - не тот, с банями, лавками, собаками, гостиницами Истанбул земной, но горнее его предместье. И сам я, по-лунному зорок, оба города созерцаю, здешний и тамошний. И далее, на юг простираю взор, а там снежные крыши нагорий, и краснобурая почва сквозь снега вот-вот проступит, ручьи затараторят, развилки да внезапные обрывы предстанут, затеснятся ущелья, зачадят предрассветными очагами селенья, расступятся не проснувшиеся ещё базары, и над каждым - загустеет призрак толпы полудённой: Роман Парра всё видит. И море видит, и ласточек, что потянутся скоро обратно четырёхдневными тропами, пройденными тому с полгода. И видит ещё: все ласточки, зрячие, горячие, на север тянутся гнездиться-плодиться, а одна, слепая, всем прочим встречная, в Вырей, в чертог теней возвращается, вместе с луною небесному Иерусалиму вслепую поклоняется - и до печи песчано-каменной над средиземьем щурится, туда где острятся гробницы, вязнут чумные пески, и мчится дикое поле холмистое, без травы, аравийское - не кочковатое, половецкое, - и мчится по полю машина с Мишкой Чвановым, горячечно спящим, а впереди другая машина, с фонариками, с напевами арабскими, пустынными, бедуин o выми, бедовыми, про колчан, прадедом в песок обронённый, про двугорбого, что на гривастого променяли, про чёрно-золотые глаза Фаизы-гюрзы-козы и про те, неисчётные ночные, как сама сахара рассыпные, что в хоры стройные там, высоко, сцепляются, где только и водится, что они, да пространство, да песня.
           Но не песню эту слышит Роман. Звучат ему теперь словеса басурманские, чужесвятские:
            
           "Субхан адди асра биабдихи лайлан мин ал-масджид ил-харами ил ал-масджид ил-агса адди баракна хаулаху йаху мин айятина иннаху ассами'у ал-басыру - Хвала Иже пренесе в нощи раба Своего от святыни заветныя даже до святыни отдаленныя, еяже окрест благословихом, да узрит от Наших знамений, Той бо есть воистину Слышай, Видяй".
            
           Воистину Он всё слышит и видит, и кому хочет, покажет. Показал же он Мухаммеду, перенеся его некоей ночью от заветной святыни в Мекке до отдалённой святыни в Иерусалиме, и круг земной показал, и небесные сферы, и Лик Свой через завесу, в отстоянии, которого только пророк достоин. Показал же Он мне, не пророку, все земли и моря, которые я пожелал видеть, а теперь и большее покажет, если будет на то Его воля - иншалла.
           Отвернулся от окна - гостиничный номер сиренево, по-турецки, сумерничает, и в дверь (вздыхаю утомлённо) известно кто снова ломится.
           - Войдите, Миша, открыто.
           (Уже привычно) зачернело в распахнувшемся на миг коридоре. Топчется на пороге, растерян.
           - Проходите же. Кофе предлагать вам не стану. И даже на кресло не указываю. Это для краткости и внятности. Пора выполнять наш общий замысел.
           Из черноты бухнуло:
           - Так сразу?
           - Во всяком случае, без проволочек. И заметьте: на сей раз никакого гипноза. Ни красным пиджачком Инессы, ни ламовой дох o ю Музы я махать у вас перед носом не стану, тем более, что и на Борнео, по правде говоря, так никто не делает. Ваши действия должны быть стопроцентно добровольными и осознанными. Вы разделяете со мною моральную ответственость за предстоящее нам. А чтобы эта ответственность оставалась чисто моральной, незамутнённой посторонними факторами, извольте следовать моей инструкции, г-н ассистент.
           Вновь прочернело басом:
           - Может я чего-то не понял…
           - Поймёте в процессе. Да в общем всё просто: я провожу экспериментальное путешествие в очень близкий, но до поры недостижимый край. Вы вызвались мне помочь.
           - А самому, что же, слабо?
           - Я не самоубийца. Испытываю к самоубийцам отвращение. К убийцам, кстати, тоже, Вы уж простите великодушно. В том и состоит мой риск: не знаю, как расценят мой эксперимент.
           - Кто? Потомки? Или поклонницы?
           - (вздох) Не дерзите. Оценку дадут на Суде. Рискую погибнуть по-настоящему, т.е. - навеки. Ну что ж, всё, всё, что гибелью грозит… Может быть, у вас ещё будет случай ознакомиться с этим текстом. А Ваш риск, в сущности, тот же, причём в отличие от моего это риск двусторонний: здесь и там. Но здесь проще: отправляйтесь теперь к себе в номер и дождитесь, пока Сергей Сергеич захмелеет и уснёт. Ведь вы вместе? Отлично. И он уже приложился? Чудесно. Человек верен привычкам: вдали от семьи необходимо напиться. В дорогу надо брать зелёный рюкзак. В почётном кармане рюкзака должен лежать Декоративный Дикарский Деревянный Меч - мы с Инессой в её ранние годы звали его ДэДэДэМ. Да, да, мой подарок Галине и Сергею в день её возвращения в семью, к нему. Осторожно, стараясь не скрипеть, ибо молния рюкзачка заедала ещё в те годы, просуньте в почётный карман правую руку - да не голую, а обёрнутую отельным вафельным полотенцем из вашего постельного комплекта. Вытащите ДэДэДэМ. Проверьте наличие кожаных ножен, ни в коем случае не прикасаясь к ним пальцами. Проверьте наличие следующей порции алкоголя в пределах досягаемости Сергея Сергеевича. Затем присядьте на дорогу. И приходите. Стучать и кричать не надо, дверь открыта. Я буду лежать поверх постели, обнажённый по пояс. Анатомию вы изучали, сердце моё, думаю, найдёте…
           Из черноты хмыкнуло:
           - Сердце подскажет.
           - Вот и славно. После содеянного положите ДэДэДэМ мне на грудь пантерой кверху, змеёю книзу. Полотенце выбросьте в окно. Затем - свободны. Приказываю долго жить. Вопросы есть?
           - Есть малость. Чего ж вы там, в "Туристе" меня выставили, да ещё при девушке? На метро кататься зачем-то послали…
           - Именно затем, чтобы её не травмировать, неужели непонятно. Кроме того, вы тогда явились в неподобающем состоянии. У ассистента должна быть ясная голова, тихая поступь и трезвые руки, так говорят на Борнео. А вы какую-то пионерскую блатную завели, дескать, пью за счастье, за всех ковбоев, за крошку Нелли, за вас обоих - mais fi donc ! Советую вырабатывать стиль.
           Чернота:
           - А почему…
           - От Музы заразились? Вот этого не знаю. А отель называется "Рум III " не от английского room (существуют и другие языки), а от славного имени Roma в турецком произношении. Константинополь, он же Истанбул, был второй по счёту столицей Римской Империи. А "Рум III " потому, что Третьим Римом считает себя Москва, а Четвёртому, говорит, не бывать. Отель-то для русских. Всё поняли? Приступайте!
           И растаяло чёрное в лиловом. Забелела простыня, забронзовело (невидимо в сумерках) крепкое, длинное тело, замигало что-то в зеркале (успеть завесить, а то там и будешь. Хотя тоже любопытно… Ну, авось, когда-нибудь). Поехали!
           Опять проснулся, слушатель неотвязный? Нет, триллера не дождёшься. Что было, того не миновать, - продолжаем, брат, выпивать. Забрали назавтра турки Сергея Сергеича вслед за его Деревянным Декоративным, уже всей группе челночной знакомым. Всех опросили, особенно меня, как соседа, ничего не поняли, одно слово - турки. Аж через месяц под окошком полотенце обагрённое нашли. Самый из турок умный горничных про имущество распросил, и вспомнила одна, как я расплатился с ней за пропавшее полотенце. Сопоставил умник полотенце с полотенцем и докумекал-таки, что оно - то самое. Дедукция, бляха! И выпустили Сергеича сердешного на все четыре стороны, даже меч вернули. Честность, бляха-муха! А меня уж и не искали, оно им надо.
           Опять откуда знаю? Что отпустили? - А всё оттуда же: в снах вижу. Да ты не страдай за Серёгу, и о нём Роман Владимирович позаботился. Он, Сергей Сергеич, и вообще теперь благодаря пережитому не одинокий. К нему, соколику, - смотри на руку! - пять голубок почтовых в турецкую неволю от пяти дам письма понесли. Считай: большой загибаю - это от пиковой, от матушки его, Елены Германовны; указательный - это от сестрицы его трефовой, Майи Сергевны, мечтательницы незамужней; средний - от супруги его, Галины Николаевны червонной; дальше - безымянный, да не без имени - от бубновой дочери Инессы, грамотейки да поэтессы, от Инессы свет Сергеевны - эх! А пятое, мизинное, бесценное - редкой масти, что не во всякой колоде бывает: черноволосой, светлорусой… Ну да по порядку.

           Продолжение>>>>>

Содержание: ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСКАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

ГАЛЕРЕЯ ЕГИПЕТСКАЯ