Весна египетская

6. Турист

            ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

Галерея египетская

Галерея египетская          Кому "доброй ночи", а Витюхе подъём по тревоге. Слушать рассказ о первой и единственной, и одинокой ночи в отеле "Морские Волны", что в Хургаде. Чего хмыкаешь? Да нет, не о том, как самоудовлетворялся. Ты, наверное, себя спросонья поставил на моё место - сам дурак, от такого слышу. Ишь, кажется, спит-спит, а сальность какую-нибудь смаразмить - так это он всегда с добрым утром. Ночей за дюжину до Фаизы, сразу по прилёту в Египет ждали меня одинокая ночка и номер-одиночка. Кровать, одеяло вербляжье - для здешнего климата слишком. Вентилятор - как самолёт, шторка пластиковая, плиссе, душ - вода прямо на пол хлещет, а в полу сток - отверстие с Алиину кобуру для компьютера. Свет - то не включается, то не выключается. Две минуты ржачки бы, да настрой не тот. Даже на кровать не стал валиться - жутковатость запробирала. Нет уж, решаю, пойду на крышу, там топчаны стоят меж арматурой, плетёнками крытые. И человечество рядом какое-никакое интернациональное. Я нехилый топчанчик присмотрел, прямо под Венерой, или под Изидой, ты их всё равно не знаешь. Подымаюсь - а там арабчик Саламчик вертится, служащий:
          - Не спишь, Миш? Дженщына хатишь?
          - Да нет, - говорю, - Мне бы здесь на топчане прикорнуть.
          - Здесь нельзя - люди кругом лежат, звёзды смотрят, море слушают, а я тебе в номер буду присылаю.
          - Да мне только топчан, без бабы.
          - Баджему так? Ты, может быть, мальчики любишь? Так это баджалуйста. Вон Фуад, Фуфу, без работа скучает…
          - Нет, корешок, нет, я не по этому делу, не голубой герой, я вообще-то девушек любитель, особенно двух…
          - Одновременно? Можно, но это дороже будет…
          - Да не держишь ты этих, каких мне надо. Принеси-ка, лучше кисляка вашего красного, крокодэ которое. А я на топчанчике один под звездой прилягу.
          - А баджему грустный? Улыбай!
          Ладно, понатужимся, выдадим улыбку на-гора. Но не выдал. Потому что на топчане, мною облюбованном, фриц толстый разместился уже, так и звали его - Фритц Шухер или Фритц Махер, ну его - ты понял куда. Лежит и смотрит с вызовом: ну что, мол, попробуй меня сдвинь, я в своём праве человека. Махнул я рукой внутренней, чтобы гуся немецкого не дразнить, - в другое-то время я обязательно бы с таким завёлся, а сейчас не до того. Не хотелось расплескать психологию по пустякам - впереди ещё целая ночь с угрызениями, а может быть, целая жизнь с привидениями. Потупился, понурился - и смирненько себе по лесенке в номер. Так выпьем же (эй, не спать!) за самообладание.
          На кровать всё же лёг, а света так и не погасил, запёрло выключатель. Зажмурился и вижу: большая наша аудитория, нетрадиционская - ты понял, у нас одна большая, - а там весь поток сидит, весь девичник малиновый, Инеска и Муза рядом - да красивые такие обе, умные на редкость, внимательные, а между ними - ну, чуть позади - чёрное что-то страшнеет. Отвёл я глаза, смотрю прямо - кафедра передо мной тёмно-жёлтая, прокуренная какая-то. Стою я над кафедрой, поперёк себя выше, открываю рот и не своим, но знакомым голосом начинаю: - Настоящая моя лекция называется "Песнь о полёте в Малайзию и домой". - Вдохнул воздуха, словно аккордом по струнам-клавишам прошёлся, - и поехало:
           
          Песнь о полёте в Малайзию и домой
           
          - Не заметил взлёта. Покосился в круглое окошко - а уже глубоко внизу сосна, дорога, седого облака вихор. Картинка из учебника "Родная речь" сорокалетней давности залистывается, захлёстывается распластанной топографией Украины, России. И вот уже Москва каменными, бетонными кольцами громоздится под брюхом машины - не разбиться бы. Кругом-бегом по соседской столице - и снова в небе(желтеет, смеркается небо). Воздушная яма и сонный провал сознания. Проснулся - серооблачное утро, "пристегнитесь", прорывается пелена. Паутина каналов и дорог гуще, чем в Голландии, - или то сетчатка глаза увидела себя самоё? Да нет - синие крыши, рыжие пальмы, теннисные корты по бокам посадочной полосы. Она раздвигает их, точно ручей чащу. Какая, должно быть, парилка снаружи. В дебрях бокового зрения уже выросли пагоды. Между двумя кондиционерными прохладами (самолёта и аэропорта) - две минуты ходу, две минуты жёлтого пёкла. Точно из бани в сугроб - и снова в баню. Только наоборот. Это Таиланд. В аэропорту Бангкока - товары duty free , а сам он - SARS free zone . Эта модная зараза хуже контрабанды. Правда, на контрабанду наркотиков закон, воплощённый в маленьких коричневых таможенниках, смотрит строже - за десять граммов марихуаны смертная казнь. А за "атипичную пневмонию", если тайно провозишь её, - два года: смертник смерти не боится, а вот тюрьмы, может быть, остережётся. Непривычная за пределами Отечества очередь-сорокакровка протянута сквозь П-образную арку, где - щёлк! - луч шаркнул по зрачку, измерил температуру. Затем твои 36 и сколько-то десятых вносят в декларацию, уже скреплённую твоей честной подписью: с SARS ом не знаюсь, об ответственности предупреждён, свободен принять сеанс тайского массажа. А проводят сеанс сиамские девчата-оленята, маленькие и крепкие. Кланяются, сложив лодочкой ладони, и с каким-то необъяснимым восхищением - в глаза, не отрываясь. Ну что же, всё правильно, здесь я ещё не примелькался, не то наши: избаловались за последние 39 лет. Обойдусь без контакта - довольно и массажа взглядами. И в парилку - теперь надолго. Влажность 90%, воздух +36°С - норма. А вот полукилометровые здания Petronas Twin Buildings - выше всех норм. Хоть коснись асфальта затылком - 88-го этажа не увидишь, разве с окраины новоиспечённого мегаполиса. Незаметная в быту национальная спесь малайцев заставила архитектора-американца "дотачать" лишние 70 метров, дабы пресловутые XXL -небососы Манхеттена и Токио не могли потягаться с куала-лумпурскими близнецами. Куа-ла-Лум-пур (повторю по слогам) столетье с небольшим назад был действительно "Илистым Устьем", где нищие китайские поселенцы хакка попытались с горя добывать олово, да так на нём разжились, что теперь, как зажигалку, в кармане держат всю промышленность страны. И торговля, и финансы - всё китайское. Не всё: правительство - малайское, флаг - американско-мусульманский (вроде антиутопии о близком историческом будущем), деловой язык - английский (он потеснил местный, малайский, как оттесняет все другие языки). Вавилон как Вавилон. Бетон-стекло-металл. Нынче город, завтра свалка. В лес! Погружается в джунгли окраина, дальше - пестродеревянные деревни на сваях. И снова зелёный жар необузданных зарослей в кипучем золоте экваториального дня. Но близко море. Океан в Малайзии, как хозяин в доме, присутствует всюду, даже если сейчас его не видно. Теперь в Океан! В Индийский? - В Тихий. Нет тише океана, чем у берегов Борнео; нет смиреннее островитян, чем здешние; нет застенчивее красавиц, чем мечтательные малайки с глазами газелей на нежнооливковых лицах. Нет ласковее бриза, чем над островом Мабул, где колышутся джонки с желтолицыми рыбаками в треугольных колпаках, пропахших супом из красных черепах, что опоздали уползти с отливом и были пойманы в крепкие объятья мангровых корней, неустанно ласкающих упругую, словно приподнятая в волнении девичья грудь, дюну мельчайшего белого песка, в котором по щиколотку утопают ноги заворожённого шёпотом звёзд смуглого, крепкого, одинокого, как когда-то, и юного, как никогда, человека, глядящего в даль океанских волн и вдруг захлебнувшегося волною русых волос… почему русых? - так хочу… катящейся ему на щёки; грудь вздрагивает от прикосновения чутких пальцев. Они, как розовые рыбки, голубят плечи пловца. Искры звёзд сквозь пелену волны щекочут, как удивлённый девичий взгляд за русой пеленой волос. Не захлебнуться бы! За тридевять морей писать про океан. А перед рассветом подружиться с большим коричневым скатом. Он живёт на песчаном дне и смотрит вверх, вращая шарами в углублениях на плоской голове-спине в один мой обхват. Скат чуть колышет костистым хвостом. Над ним проплывает осторожная беременная черепаха и весёлая молодая акула. Вокруг них хороводятся огоньки, разлетаются кто куда и гаснут в ночи океанской. Светает - и блёкнет планктон светляковый. Уже голубеет вода - и стаи оранжевых рыб летят под свинцово-серым куполом - так смотрится изнутри натянутый пузырь морской поверхности. Не черепаха - пловец повис в бездне над скатом-рыбой. Промчалась серебристая акула - и врассыпную наутёк барракуды в кусты кораллов - алых, розовых, синих, золотых - в полдень разгляжу. А теперь на остров Сипадан! Он торчит со дна моря, словно хвост дракона. Что он ещё напоминает? Потом припомню. Сейчас главное - успевать увёртываться от громадных морских черепах. Погружаюсь - пещера, в ней черепашье кладбище. Наверх! И снова Сипадан-Драконий-Хвост. Да, а дракон, говорю, лёг на дно до начала времён, и все острова в Океании - Индо-, Поли-, Микро-, Макро-, Меланезия - суть изгибы драконьего позвоночника, а Сипадан, как сказано, - кончик хвоста. Придёт время, я с друзьями проплыву вдоль всего многократно вывернутого хребта дракона, прощупаю позвонки один за другим. На сушу! Там пряная испаринная взвесь каплями садится на стены отельного холла. По лужам капельного бульона, по стенке, по потолку шлёпают хвостами ящерицы. Вопли вроде кошачьих: стая серых макак проносится в ветвях над домом. В канале живёт питон (я сперва принял его за крокодила). По перилам мостков пробежал бурундук, обычный, только зелёный… Зелёные с розовым отливом плоды дурьяна - клянусь, он так и называется. В двух метрах от лотков с шипастым дурьяном смрад, как от падали. Кто перешагнёт этот барьер природной гадливости, будет вознаграждён сладостным вкусом сочной розовой мякоти дивного фрукта. Не всё то дерьмо, что смердит. Всё - на аэродром! Вечер. Чёрные острова дыбят узкую полоску океана между кромкой взлётной полосы и многоэтажным небом - стежки облаков словно их отражение. Жёлтые лучи из-за холмистого океанского горизонта пронзают поперёк рыжую пашню облаков и рассеиваются в высокой тьме. Жёлтый луч разметки, рассекая серый бетон, рвётся из-под ног к морю. Небо. С утра снова Бангкок. Снова самолёт. Не улыбаются в этом самолёте сахарно-джемово опрятные малаечки, а прохаживаются промежду кресел не вовсе отвыкшие от строевого шага суровые аэрофлотовские дяди с фирменным московским аканьем. И растёт в иллюминаторе большая даль. Наползает и заполоняет поле зрения синее брюхо Индийского океана. Рассыпаются по нему Андаманские острова-крошки, где чёрные люди-крошки плюются из трубочек отравленными шипами, как мы в школе пластилиновыми шариками. Прилетит однажды птица (не скажу, как звать) и склюёт все крохи. Полетели дальше. Остров Цейлон - круглая капля из сосца Индостана. Там тигры, крокодилы и неизменные слоны с пачек цейлонского чая и неизменная война каких-то "тамилов" - с кем? Пока вспоминал (не вспомнил) - пришла Индия с бомбистским Бомбеем и упитанно-страстным Болливудом. В священную реку Ганг швыряют трупы людей и животных, затем другие люди и животные пьют из неё на здоровье воду - и никто не хворает, не умирает. А уж кто умрёт - поплывёт и он по течению Ганга в Бенгальский залив. Не доплывёт: пожрут его жадные крокодилы и хищные рыбы во имя Шивы. Белая кровля Гималаев. Джомолунгма, Шамбала, заоблачное королевство Мустанг. Мало кто его знает, потому что, одичав, оторвался Мустанг от буйного табуна человечества, вечно скачущего на поле Армагеддона, а Мустанг ускакал в глубину времён и носится по тому нагорью, где ещё не рождались ни Кришна, ни Будда. Бурые горы Афганистана - единственной страны, которую узнал Аллах, взор обратив на Землю, ибо не изменилась та страна со дня творенья. Памирский Пик Коммунизма и память крепких дешёвых сигарет "Памир" при коммунистах. Искандер-Куль - Александрово озеро. Шёл Александр Македонский - Искандер Макдуни - всё далее на восток, окружил войском селение в горной долине, да не сумел его взять - а отступать не умел - и приказал запрудить поток и затопить непокорное селенье - вот и возникло озеро, вровень Александровой славе. Пенджикент - город серых ломаных скал, где и ныне кружатся до одури вшивые дервиши и пестреют в чайханах персидские келимы. Поплыла верблюжья пустыня Каракум. Ак-Кала - Белый Город в Чёрных Песках, былой город с оплывшими под солнцем и временем стенами. Призраки былых озёр - их называют миражами. Живое и растущее озеро Сарыкамыш, гигантские сомы в его горько-солёной воде. Неучёные и неучтённые переписью населения каракалпаки - власть не добралась до этого края. Могила мусульманского святого на Чинк-Бутен-Тау, а дальше казахская, половецкая, кочковатая, полынная степь, а потом облака, а под ними - Восточно-Европейская равнина. (Закрыл глаза, увидел остроконечный Сипадан и вспомнил, на что он похож: на сопку "Чёртов Хрен", куда рассерженный сержант Сердюк в 1987 году заставлял взбегать всю роту за одного провинившегося воина). С полчаса облетаем необъятный блин Москвы многокаменной. Наконец садимся, хвост машины в облачных клочьях. До Киева, до дому часа полтора лёту.
           
          Вот так и оттарабанил - попьём теперя для передыху. Проснулся? Вот как - даже Витёк беспробудный проснулся, а малинничек мой девичий, где Мишка, бывало, ягодами лакомился… Знаешь: - Лес шумит, кусты трясутся, что там делают? Мишка малину собирает. - Зашумел малинник, ветками захлопал, у Инески слёзы счастливые на ресницах качаются, Муза улыбается весьма завлекательно, а между ними - ну, чуть позади… Ужас!
          Тут и я проснулся. Свет горит в номере, чемодан раскрыт, полотенце, плавки, зубня всякая. А меня колотит, как будто 10 баллов в Хургаде. Тут бы сказать: "Рахман Рахим - шайтан раджим", то есть: "Згынь, нечистая, Господи, помилуй!" - Да я ещё не знал этого, а креститься привычки не было. Полез душем окатиться - нет воды. Натащил плавки - и на калидор. Или это холл у них, что ли, почём мне знать, такому неписьменному, это ты у нас, как известно, Грамотный. Дрыхнут арабы, отдыхают гости. Я во двор и - через ночь прямо, через котлован с кульками, строительный мусор, всякую стекловату - к морю.
           
          Бледно клубится луна,
          Бездна луною полна,
          Небо всплывает со дна…
           
          Да нет, не Блок - не знаю кто. Я, заметь, вообще-то, стихов раньше не знал и не любил. Да и сейчас… С детства вкус отбили: "Оторвали Мишке лапу" - что за ужастики, блинчики-налистники. Здесь, в Египте, как прорвало. Откуда я их тут беру? Нет, не сам сочиняю, а откуда - не лезь поперед батьки в море. Давай лучше: "Кто там? Сто грамм. Открывай. - Наливай!" Пррравильно! Ну, пошёл на дикий пляж, цивилизованные-то все при жирных отелях. Поплавал с полчасика - и хорошо, что ночью, не видал, какая там на берегу грязища, только ступнями кирпичи нащупывал. Вода зато чистая, всех морских гадов хорошо видать, они по ночам к берегу ближе активизируются - будешь в Хургаде, так мотай на зуб. Ядовитые, электромагнитные. Тут и чёрная крылатка, курва-матка, и скат - грома немого раскат, и спрут - ндрав крут, и тётка твоя Акулина, и ужас морей - однозуб. Ну, ты у меня храбрый, так что не стану метать пред тобой понапрасну бисер вдохновения и икру эрудиции. А между прочим, был у меня полячок знакомый, Яцек, он вообще по жизни вор и мародёр. Так он рассказывал, якобы нырнули он с коллегой в Красное море к парому затонувшему, тех, кто утоп, брать на гоп-стоп, а крылатка - чёрная, красивая, ядовитая, как Инеска во гневе, - этого коллегу и ущипнула за энное место. Так он и в воду пёрнуть не успел, как отошёл. Ну, не знаю, крылатка не крылатка, а что-то такое черноватое типа копошилось в волнах, но куда белее того пятна, что за Инеской и Музой во сне проваливалось. Что это было, уже угадал? Да ладно, ни в "Угадайку", ни в "КГБВДейку" играть не будем: я это был. В чемодане у меня турпроспект о Египте валялся, а в нём между страниц фото покоилось - Инеска, Муза, обе красивые как бы, умные вроде, внимательные типа, а между ними - ну, чуть позади… И обнимаю обеих. А зафиксировали нашу революционную тройку на лекции Романа Парры в большой аудитории - нетрадиционской, ты понял. И ещё раз пришлось мне там побывать. Вернулся из морских волн в "Морские волны", вошёл в номер, свалился, ну теперь усну. Ага, сейчас! Продолжение следует - стою за тою же кафедрой и такую речь озвучиваю:
          - Благодарю за внимание. Цикл моих лекций по Землеобзору временно закончен. До отбытия в африканском направлении надеюсь успеть принять у вас зачёт. У кого возник особый интерес к затронутым в курсе темам, те могут найти меня до конца этой недели на "Левобережной", в отеле "Турист". Да, я остановился в гостинице с таким именем, хотя, как вам, конечно, известно, - в тысячный раз повторюсь: туристом себя не считаю, я землепроходец, землеобзорец. (- И не смотрел я в ту сторону, а почувствовал, как Инеска вся вострепетала. -) А уж кому и этого мало - что ж, приходите на последнюю лекцию в общество "Зелёное подворье". Это будет сорок первая лекция курса выживания в крайних условиях. Были темы: "Как выжить в Антарктиде", "Как выжить в Каракумах", "Как выжить при падении с высоты без парашюта", "Как выжить в давке" и др. Предстоящая тема, кажется, самая интересная: "Как выжить, если тебя убили". Так что - приходите. А пока - простимся, o mes annees , o jeunes filles!
          Вот так сфранцузил. Вдруг слышу - Музкин голосок музыкальный, динь-динь-динь:
          - Вы позволите задать Вам один личный вопрос?
          - Пожалуйста, задавайте, но ответа не обещаю.
          - Как это?
          Смеётся малинничек, и тот, страшный, слышу - чёрным басом: хо-хо! Но Музу непросто сбить, когда вдохновится. Хотя вдохновляется она всегда зубовиной какой-нибудь.
          - Ну так можно? Откуда у Вас такая необычная фамилия - Парра? Мы вот тут поспорили…
          Это со мной Муза спорила, истину рождала. Она говорит: испанская, я говорю: прадедушка у Парры двоечником был. И второгодником. Да, но теперь-то я там, над кафедрой, маячу и отвечаю, не моргая:
          - Этимология вот какова. Прапрадедушка мой…
          А чёрный опять басом: хо-хо! А у меня тоже голос крепнет, металлом наливается:
          - Прапрадедушка мой не двоечником был и не второгодником, как полагают иные молодые люди, чей кругозор замкнут в реалиях собственного небогатого опыта. Нет, прапрадед был черноморским казаком и отличался таким ростом и физической силой, что казался двойным человеком, потому и прозвали его "Пара". А когда он стал дворянином, удвоил букву. Так многие делали: Лаппа, Соллогуб, Толлочко… Если уж мы о фамилиях заговорили, то не могу не отметить изысканную красоту Вашей фамилии, Музенька. "Шнайдрук" - это по-немецки что-то вроде "Снежный след" или "Отпечаток на снегу".
          Теперь Инеска, слышу - не то "ха-ха-ха", не то "ах-ах-ах" издаёт. А M уза горделиво усмехается и вызванивает жалобно:
          - Ну вот. А Чванов сказал - Жоппа.
          Что происходит, Михаил? Проснись и пой! Не тут-то было. От попыток пробудиться всё только сжалось как-то, компактнее стало и быстрее понеслось, так что память моя тут чуть-чуть прижмуривается. И широко раскрывается только часов через восемнадцать, ранним тёмным зимним утром, ночью ещё. Стою я будто в коридоре Музиной квартирки, в пальто кожаном, чужом, прощаюсь. Она с бабусей живёт, Марьей Павловной, ветераншей с костылём и орденскими колодками на халате. Старуха не очень-то терпеть меня может, вечно говорит:
          - Палки дам!
          И потому ночую я всегда по-тихому и линяю пораньше. А тут обе меня провожают, малая и старая, счастливого пути желают, подвигов каких-то. Марья Павловна так расчувствовалась, чуть ли не костыль мне вручила. А Муза смотрит, голову набок склонила, задумалась нехарактерно. Потом рукою лёгкой над глазами мне провела - сама в костюмчике в обтяжку шерстяном - так что, Витюша, чуть было во сне я не оправдал твои сальности. Зажигалка, что ты хочешь! И говорит серьёзно так:
          - Широкого Вам пути, Роман Владимирович, хи! - cама мне на бабку левым глазом подмигивает.
          А я (я не я) зачем-то выламываюсь:
          - Широких путей, Муза, для нас не бывает. Широкая дорожка - это Чвановым в Истанбул да Грамотным на Канары. А мои все пути к одному свелись, землю обозрел, в Вырей пора.
          А Муза проникновенно:
          - А в Вырей - это как, в Африку?
          А Парра ещё круче выделывается:
          - В Африку, деточка, куда же ещё путешественники ездят?
          А она:
          - А почему Африка?
          - Ну знаете:
           
          Ей рассказал, как красива на Ниле денница,
          Устав быть собою, скиталец.
          Тут Павловна встрявает:
          - Ну что ты почемукаешь на дорогу человеку? Вы её не слушайте, Рома, она сейчас у меня палки получит. Конечно, в Африку, он же профессиональный путешественник. Вот Вы путешественник, а мой сын - прокурор.
          А Муза хихикает устало:
          - Вы её не слушайте, какой там прокурор. Она на эту тему у нас с детства придуривается.
          А бабка:
          - Это что за слова?
          - Ну отчего же, - соглашаюсь, - конечно, прокурор. При табельном оружии. А Вы, Музенька, не обижайте мне бабушку. И Мишу Вашего утешьте, как Вы умеете. Потому что он хороший.
          Поцеловал Музу в правую бровь, она меня в нос. И бабушка не костылём, пальчиком погрозила. Поиграл ещё русою гривой, распущенной - и прощай, Муза, и прочь, и на улицу. Там ночь, снега блистают, как пески египетские. Там бульвар заиндевелый упирается в Русановскую набережную. Там с бульвара носатый Гоголь вперяется в реку, им воспетую,
           
          о луне говорит
           
          Ночным сторожем прохаживается луна, круговой совершает землеобзор. Ослабленным солнцем поливает выпуклые, замкнутые просторы. Что-то чётко видит, что-то - близоруко, а где и не продраться бледному лучу её сквозь облачную катаракту. Вот клок черно-яркого звёздноморозного неба, а под ним древний - не по-египетски древний, но всё же старинный город. Ночь на излёте, на изломе, дремлют-слепнут фонари, черно безмолвствуют сонные жилища. В этот час на улице, как в степи, пустынно. Ветерок пробегает, ветви голые потряхивает, стукается о стены, выскальзывает на поток, одетый тканью тонкого полульда. Отвердел, сросся сам с собою за ночь ледок, как под гипсом кость. И вот уже ступает на него осторожно человек немалого веса в одежде веса не меньшего и со снастью рыболовной тяжёлой. Покряхтывает ходок, покряхтывает и ледок, да не ломится. Сейчас присядет мужик - в тулупе, в брезенте, - вытащит железный посох остроконечный и будет выдалбливать лунку, и переглянется лунка с луной. И скользнёт луна по льду к югу. Где лес, где снег, а где голое поле с прошлогодней ботвою. Дороги, мосты, колёса. Птицы, кони, коровы, сапоги, телеги - до свету просыпается деревня. Отразится луна на пруду ледяном, нырнёт на мгновенье с головою в колодец - а там уж видно море, приморский бульвар, и в ночи неугомонный. Ступеней триста вниз до порта.
          Ночь на излёте, на изломе. На безлюдьи одинокие волны. И так до тех самых проливов. Над проливами снова город - или то совсем сновиденье. Этого сама луна не знает. Два города видит: один - с банями, лавками, собаками, гостиницами и бокастой необъятной мечетью. Кивнёт луна собрату-полумесяцу, что никак до полнолуния не дозреет, потому что незримого людям креста над собою боится. Поклонится луна кресту, парящему над минаретом - и узрит за крестом весь Цареград небесный - Истанбула земного горнее предместье. Дальше к югу снежные крыши нагорий. Сквозь снега проступает красно-бурая почва. Ручьи, обрывы, ущелья, селенья, не проснувшиеся ещё базары. И над каждым - густеет призрак толпы полудённой: луна всё видит. Снова море, над ним четырёхдневные тропы ласточек, пройденные ими тому с полгода - потянутся скоро обратно.
          Ещё южнее смотрит луна и видит слева от моря чудный край - всех земель, всех церквей средоточье, злато-зелёную днём долину. Невелика земля та в трёхмерности, а в безмерности - запредельна. Видит луна всё бывшее там и всё, чему быть должно - то меркнет кроваво, то всю её в свет бросает - серебряное солнце! А там - звезда о шести лучах - звезда о четырёх - и лезвие узкое, полукруглое. До моря поклонится луна небесному Иерусалиму - и далече, к Вырею птичьему протягивает взгляд. Вырей - страна жаркая, песчано-каменная. Одна там река, так и зовётся Рекою. В устье Реки острова да протоки, города-столицы - поздние, басурманские. Шествуют водяными улицами призраки крокодиловы, одной луне зримые, а сами повывелись. По правую руку от лунного лёта - острятся строенья старинные. Обходит луна пирамиды - не зацепиться бы. По левую руку - дикое поле холмистое, без травы, аравийское. Тянутся по полю реки сухие, безводные вади. Прежде, говорят люди, полнились те русла пустые водою - да уж не млеком ли и мёдом. Другие говорят… Да о том не сегодня. И скользит луна вверх по Нилу, ищет верховий. Не так ли и взгляд человека скользит по небу, стрелка тревожная по временн o му кругу, ты сам, призрак воды, по пустому руслу - по веку? Что, не так, скажешь?
          Что, не так, скажете, Николай Васильевич? Захаживайте на днях, о весне поговорим. В Риме буду ждать, втором, третьем…
          Молчит - немо каменеет. Своя у всякого тайна, у этого - тёмная, обидная. Мне, другим - легче. Помяни, Господи, душу раба Твоего Николая, да будет о нем воля Твоя…
          На берег, к реке ближе. Спуск, лёд, снег, темно. За протокой, за островом замороженным, за руслом, местами безлёдным, на горе Лавра колокольнею светится, звон далеко добрасывает. Давно поднялись монахи, отутреневали, а теперь - к ранней обедне: "О благословенной стране нашей, властех и воинстве ея". Далеко воинство, в Диком Поле половцев гоняет, зайцев стреляет, ветра ищет. А по улицам Киева-Вия, по скользким проулкам тени бегут, не падают, а падают - не расшибаются, потому как тени. Тучей сбираются бородачи с дубьём - Путяту неугодного гнать, польскую жидову изживать. Молится монастырь: "О мире всего мира, о благостоянии святых Божиих церквей и о соединении всех…" Уж столетье минуло, старые тени позёмкой смело, другие мчатся с востока, с Днепра, с конями, с верблюдами по кручам карабкаются, скользят, не падают, а падают - не расшибаются: тени. И далее так:
           
          Кто за мною по улице? - Некому быть.
          Кто навстречу? - Спроси его - скажет.
          Что же ты спотыкаешься, плоть, волчья сыть?
          Тень как тень - то взметнётся, то ляжет…
           
          Прогуляться теперь по набережной - и дальше до гостиницы. Слева - вербные заросли под снегом, справа, через дорогу - сонный массив лаппу посасывает. Три шестнадцатиэтажных верзилы - раньше на крышах было по слову: Ленин, Партия, Народ… Теперь - нет слов. Как же так? Надо, право, Правекс-банку крылышки расправить или водке-песне соловьём залиться. На первой крыше - бутыль метров на десять, на второй - "Будьмо, куме", а на третьей - привет от Минздрава: смотрите, не перемрите, - вот и ладненько. Подходим к мостику Аптекарскому, канал смыкается с Днепром. Канал, аптека. Но Киев Блоку не товарищ, здесь Александра Александровича не бывает, разве в глубочайшую ночь лютейшей зимы. А так здесь - "простая жизнь и свет", писала надменная поэтесса, сама-то малороссиянка. Весь век стеснялась этого, играла трагическую царскосёлку. Торжественно и трудно. Суета и тщеславие. "И это всё любовью бессмертной назовут" - не в любови тут дело - в том, что люди скажут. "Простой жизни и света" и в Океании нет, я-то знаю. А уж в Киеве, где колдун с клыком явился на свадьбу - а, Николай Васильевич?
          Чёрная узкая прорубь под мостиком в устье канала (что за гекзаметр?) - окунуться надо. Под мостик, скольжу, не падаю, а и падаю - не убиваюсь, а почему? Да не повторяй ты вопрос, недогадливый дремучий соня, а плесни мне лучше перед купанием для сугрева. Хр-р-р! И бр-р-р! И вообще, об этих моржеваниях я от первого лица говорить отказываюсь. Перехожу на третье. Как "что третье"? Граматику в школе надо было учить, а не лупить училку по голове портфелем. Оттуда. Всё я про тебя знаю, а знание - сила. А ученье - свет. Впрочем, ты и без них хорош, в большие люди вышел. А третье лицо - это в смысле: в проруби пусть Парра сам бултыхается, как дерьмо в o полонке, а меня зима забодала. Хвала Аллаху, что в Африку определил. Это на Инеску в том году нашёл бред холодового экстремализма. Конечно, под влиянием бравого образа всё того же Р.В. Купаться, правда, пока не начала, но стала ходить в мороз чуть ли не в купальнике. Мы с Музой - мерзляки, бывало жмёмся, тулупах с дохою, потом всю ночь друг друга греем - харошо-марашо-барашо! А утром с бабкой столкнусь в коридоре - та за палку, так ещё жарчее станет. Ну ладно, нырять будем или глазки c троить? Сбрасывает, значит, Парра (не я!) на снег кожанчик и остальное, остаётся в плавках. Любишь купаться - люби и плавочки носить… Это один старикашка итальянский на нильском теплоходе "Гранд Принцесса" в бассейн, что на палубе, погружался - разок оборжаться. "Мамма мия, мамма мия, мамма мия - вр-р-р - бух!" Да нет, я в круизах не был, Али с Али-бабой вспоминали. А я уж как-то грань потерял, где сам, где другие. Подхожу, значит, к проруби, а вода в н e й чёрная… Но не чернее того - если следишь за повествованьем, то понимаешь. А вот храпеть в такие минуты - это, бль, хамство, бль!
           
          Прикрикнул на слугу французский коннетабль:
          - Эй ты, бездельник Жан, где шпага? Да не та, бль!
           
          Это, опять-таки, Али-баба такими двустишиями баловался.
           
          Вставка о вставках
           
          А про тебя молва рассказывает, якобы твой сынок-малолетка, засыпая тоже про холодное оружие спросил:
          - Папа, а шо это там такое у нас на стене висит?
          А новый русский крошке сыну отвечает:
          - Сабля.
          - Шо, бля?
          - Спи, бля!
           
          Ну, он заснул, и ты заснул, вот как сейчас, а я, значит, подхожу самозабвенно и в чёрную водичку лирически плюхаюсь. Аж ледок раскрошил, за ночь наросший, исцарапался весь. Вылетаю, как ошпаренный, а тут уже моржиха сивая в купальничке баском старушечьим: - Роман Владимирович, я Вас не узнаю! А прорубь почистить перед заплывом - вон лопата под деревом! А даму пропустить - где Ваша галантность?
          - Ah, pаrdonnez-moi mon existence! Проходите, пожалуйста, только подождите, я сейчас лопаткой пройдусь по водоёму - туды мах, сюды мах…
          - Странный Вы какой-то сегодня! Надолго к нам?
          - Да нет, на днях улетаю. (- Куда, Мишенька?)
          Тут мужичок в плавках подходит, весь развинченный, как будто из кубиков и цилиндриков составленный - в старом детском журнале "Весёлые картинки" существо такое было - Самоделкин.
          - Ро-ман-Вла-ди-ми-ро-вич, с приездом.
          Это Александр С., инвалид детства, он весело несёт свой крест. Знаю его лет семь (откуда, Мишаня?), и при каждой встрече он поздравляет с последним православным праздником, и рассказывает о храме, который в тот день посетил. Любит храмовые праздники, воду любит, животных. Коллег по болезни - калек - опекает в каком-то комитете. Говорит о них: "Мои инвалиды", а сам себя таковым не числит. Именует себя "грешник Александр". В чём грешен, человек Божий? Своя у всякого тайна, да не всякий её знает.
           
          Дух совести был в каждом пeстр
          И созидал невинному вину.
           
          Всех стихотворцев яснее Хлебников.
          Обсох, одеваюсь. Чуть светает. Рыбаков на лёд высыпало, как воробьёв. Рыбаки - соперничающая секта, у нас вера плавучая, у них - сидячая. На самом папиросном ледке примостятся, парят, каким-то божком "по интересам" хранимые.
          Там, за протокой, остров лозняковый, кленовый, тополёвый забился под зыбучие покровы. Русская прарека. Растают по весне века, из коих каждый мнится последним, пойдёт половодье. Вода убегает, река остаётся. А если вся вода убежит? В Вырее много сухих русел, имя их вади (созвучно со словом вода). А если - не вода мимо меня, а я сам - вода? Дни остаются (берега), я ухожу. То есть не
           
          Les jours s ' en vont je demeure ,
           
          а… как бишь:
           
          Skalom trzeba stac i grozic,
          Oblokom deszcze przewozic,
          Blyskawicom grzmiec i ginac,
          Mnie plynac, plynac i plynac .
           
          Куда уплываю? Ну что за ребячество, как это куда - куда все:
           
          И каждого Мнепр или Мнестр,
          Как в море Русское, струился в навину.
           
          Навина - смерть, Навь, а Навь - и есть искомая Новь:
           
          Au fond de l'Inconnu pour trouver du Nouveau!..
           
          Oh , Mort , vieux capitaine ...
           
          Морe , la mort , а за морем Русским и Нерусским - Чёрным и Голубым - там Вырей. Юг, куда уносятся осенью птицы. When the time flew away. Выреяли, реют, реяти. Вырей - край великих гробниц. Он сам стал гробницей, а ведь тоже, небось, того не чаял.
           
          Поскрипывает январь пустой скорлупой
          Железной, словесной - столетью куёт посткриптум,
          И вместе противятся новому ум тупой
          И сердце привязчивое - так было ещё с Египтом,
           
          Где вскармливает родину и полон
          Поток утопленников, крокодилов, носатых барок,
          Остры гробницы, властвует фараон
          И странное носит имя - Хосни Мубарак,
           
          А это значит… "благополучный", что ль?
          Охота пришла разбирать басурманские крючья.
          А главное - сколь человека земля ни школь,
          Какого-то всё ещё просит благополучья.
           
          Первейшая из прославленных в мире рек
          Реке невидимой вечно течёт навстречу.
          Вампиром-карлой подкатывается век
          Ко мне со спины, - видно, думает: не замечу.
           
          Не заметил, что давно ушёл с канала и далее движусь, и вот уже метро "Левобережная", и утренний люд, лбы нагнув, ко входу несётся, сам себя по дороге сметая, а слева - отель "Турист" до полунебеси. Зимний туман сверкает, режется. В холле, в огромном кресле щуплая рыжая девушка в красном клеёнчатом пиджачке с чёрно-сетчатыми ножками и в стрекозьих, как говорил кто-то, очках. Инна, дочь Галины. Ну вот, мог бы знать, что придёт. Веснушки, чуть семитические черты - это от Сергея, а у него откуда? От тех - из Польши, что с Путятой-тысяцким, должно быть. В детстве у неё это не так было заметно. Умная девочка была, книжная. Почему "была"? Да всё было уже, вот секрет времени.
          - Доброе утро, Инночка. И давно ли ты здесь?
          - Не в этом дело.
          Голос преувеличенно ровный - вот-вот сорвётся.
          - Я пришла спросить…
          Сейчас театральность какую-нибудь выдаст. Где ты, птичья естественность Галки?
          - Пришла спросить… как выжить в раю.
          Ха. Я худшего ждал. А это - что ж: не знаю, да и всё тут.
          - Праотцы не выжили, умерли для рая. Там запреты, наверно, невыносимы. А на земле лишь то запрещено, что невозможно.
          Сказал для красного словца, сам знаю, что не так: и запретам как не быть - десять заповедей хотя бы, и не всегда легко их не нарушить. Земля ведь - тот же рай, ну и как в нём выжить? А Инне красное словцо из уст кумира…
          - А знаешь ли, Инесса Сергеевна…
          - Не хочу быть Сергеевной.
          - Что так?
          - Романовной.
          - Уотечила, благодарен. Нельзя, милая, нельзя, сударыня. И вот что: ты ещё и оттого на таком взводе, что не спала. Ложись-ка на эту постель (мы уже в номере), а пиджачка ледок хрустящий сбрось. А свитерка этого не сбрасывай, он почти нематериален. И спи, заяц. Вот так, в бровь тебя и в лоб. Как раньше, когда жил с вами. Сказку? Будет тебе и сказка. Традиционно - той страны, куда собираюсь. Ну и куда я собираюсь? Послушай арабскую, что ли. Суфиев знаешь? Конечно, знаешь, за десять лет читала много. Суфийская сказка. Называется
           
          Мудрые старцы
           
          Фи гадими з'замани, в старину то есть, жил-был сто и десять лет на берегу многоилистого Нила мудрый и почтенный шейх Абдалла Саид ас-Сайед аль-Кебаби. Почитали шейха младшие, уважали и немногочисленные уже ровесники. За глубокомысленные советы уважали, за проникновеное слово почитали, но не в том была слава ветхого деньми Абдаллы. Мало ли в стране Миср мудрых стариков и проникновенных словесников. Нет, славился шейх Абдалла среди всех беспримерной любовью своей к животным, о какой не слыхано ни у мусульман, ни у коптов, ни у неверных северных франков. Всякую бессловесную скотину привечал седо- и длиннобородый, а более всего заботился о любимом осле, которого звал он ласковым именем Хар.
          Никогда не оставлял длинно- и седобородый висло- и сероухого без травки свежей, без водицы прохладной, без наставления мудрого. Это с ним, Абдаллой, а не с кем иным, случилось некогда то, о чём поёт детвора от эль-Курны до Чимкента: "Снова кричит из окошек народ: старый осёл молодого везёт. Где это видано, где это слыхано - старый осёл молодого везёт". Нет, это не выдумка. Прокатил Абдалла однажды ослика на согбенной долголетием спине.
          А дело было так. Шёл дедушка Абдалла многолюдной торговой улицей, вёл осла в поводу, а на осле-то сидел внучек, баловник Раджабчик, смышлёное дитя. Милое было зрелище, хоть на папирусе рисуй. Но злоречивы люди и осудительны. Все, кто сидел вдоль улицы на коврике, а кто без коврика, все зубоскалили, восклицая: надо же такое, где это видано, стыд и срам - малый едет, старый идёт, вай! Обернулся шейх Абдалла на вопли толпы, задумался и со вздохом глубоким сбросил пинком любимца-внучка с хребта ослиного, через который хребет перекинул свою седую ногу, да и двинули дальше - старый верхом, малый пешком. Плакал Раджабчик, ругался на деда, ногами топал, пожалели его добрые горожане. Все, кто у лотка торговал, кто в зернь играл, а кто кальян курил, головами качали, так замечали: надо же этакое, где это слыхано - старый сам на осла взгромоздился, а маленького ноги трудить заставляет, о Аллах! А дед хоть стар, да неглух был. Обернулся, задумался, хотел с осла слезть, но сообразил, недаром он мудрецом слыл. Приподнял Раджабчика за локотки, посадил впереди себя ослу на затылок, пришпорил любимца мозолистыми пятками и сказал проникновенно: "Aтё, Хар!" Тяжеленько стало ослу, да разве ослушаешься такого доброго хозяина? Вздохнул только лопоухий, да и побрёл медленно-медленно вдоль по торговой улице с двойною ношей. Смотрели на это те, кто тростник жевал, кто бакшиш вым o гал, а кто гашиш потреблял. Жалели Хара, сердились яро, ничего не сказали, руками разводили. Странно сделалось дедушке: тишина по улице, только хмуро глядят дорогие сограждане. Пригорюнился Абдалла. Люди, люди, ничем на вас не угодишь. Спешился, внучка горестно от ослиной холки отодрал. Сам стал впереди осла, взвалил серого на сутулую крепкую спину. Подумал проникновенно: "Атё, Абдалла!" И потёпал. Раньше тихо было на торговой улице. Громко стало. Загалдели сограждане, зароптали по-басурмански: "Атё, старый осёл, вези молодого, где это видано, где это слыхано, старый осёл молодого везёт, ннараббак!" В тот день и сложилась известная всякому от Астрахани до Дар эс-Салама песня - не о ком ином, как о мудром и почтенном нашем шейхе Абдалле Саиде ас-Сайеде аль-Кебаби.
          Но это так, к слову. А рассказ вот о чём. Брёл однажды мудрый и почтенный по длинной и торговой, вёл в поводу лопоухого любимца, думал. О чём думал - то другая сказка. В другой раз.
          А впрочем, слушай. О воспитании думал шейх. О молодёжи. О внучке своём. Подрос мальчик смышлёный, пошустрел, шутить начал, естество испытывать. Два у Раджаба дедушки - первый, по папе покойнику. Это Абдалла наш мудрый и скотолюбивый, ты уже его знаешь. А второй, который по маме, мир её праху, - дедушка, Бадр ибн Саддам аль-Ашраф. Так он ещё мудрее, он уже сто и двенадцать лет живёт. Но животных не любит. Заметит собаку - плюнет, осла своего встретит - поленом огреет, а верблюда и видеть не хочет, ннараббак! Стал он однажды осла своего по привычке отделывать. Мудрый, конечно, но гневливый. Увлёкся и до того расходился… Убил, словом. Улёгся осёл, тележкой придавлен, и помер.
          Понадобилось Бадру поехать в Хургаду, понырять, кораллы потрогать. Годы уже не молодые, и путь, сам знаешь, неблизкий. Верблюда видеть не может. А осла теперь нет. Решился мудрый шейх одолжить у свата Абдаллы его ослика Хара, ты уже его знаешь. Но разве отдаст Хара мудрый и скотолюбивый Абдалла под жёсткое полено и железные пятки ещё более мудрого, но, увы, скотонелюбивого, да к тому же гневливого Бадра? Зуб ему, не осла, прости на слове! Запер Абдалла ослика в хлеву покрепче, положил перед ним охапку травки. Наслаждайся, говорит, травкой, а потом спи, друг, и спокоен будь - я тебя не выдам. А Бадр уже по булыжникам невдалеке костылём колотит.
          - Эй, сват, - кричит, - одолжи-ка мне на недельку дурня твоего лопоухого.
          - Рад бы одолжить, сват дорогой, хабиби, - Абдалла ответствует, - да нет его дома, ушёл, мне не сказался. То есть, что я говорю, в Каир подался, к родственикам в гости. Не скоро вернётся.
          И тут из хлева "Ар-ар!" раздалось. Хар пять раз в день ревел, как от Рабата до Аллахабада в благочестивых домах ослам полагается.
          Мудр был Бадр, всё сразу понял. Ткнул клюку в ослиную кучу, p ыкнул другу:
          - Ты что же, араб, свата обманывать - молод ещё, шармута!
          А сват, Абдалла-скотолюбец, только развёл руками:
          - Кому же ты верить будешь, Бадр дорогой, свату и другу старинному или животине бессловесной?
          Ответил бы достойно Бадр почтенный, да тут снова заревел - да не осёл на сей раз - муэдзин с минарета: "Аллах-акбар-лля-илляхи-иль-Алла-ва-Мухаммед-расул-Алла…" И заспешили оба честных шейха сама понимаешь куда.
          Так о чём бишь я? Размышлял, значит шейх Абдалла о том, как внука дальше воспитывать. Ведь что на днях было: разжился Раджаб гашиша мешочком. Хорош гашиш, не похвалишь - согрешишь; покуришь - как тебя звать позабудешь. Подсыпал молодой и любознательный обоим старым и почтенным весёлой нубийской травки в кальяны. Покурили дедушки, о земном потолковали, о небесном помудрствовали. Домой собрались, на топчаны к старухам. А пока собирались, имена позабыли, у внучка спросили. И поменял им внучек имена неприметно - озорлив был по младости.
          Пришёл Абдалла в дом Бадра, кланяется Бадрова старуха Зайнаб: "Присаживайся, гость дорогой, хозяина дожидайся". Каркаде рубинового налила и ушла на женскую половину.
          Пришёл Бадр в дом Абдаллы, встретила его ветхая Айша, на топчан усадила, чаю предложила мятного и ушла на женскую половину. Пьёт Бадр чай час, другой час пьёт чай, хочет спать, к Айше на лежанку суётся. А та - визжать: "Очумел что ли, почтенный? Это тебе не над скотиной издеваться. Убирайся домой подобру-поздорову, пока Абдалла не вернулся. Он у меня мягкий-то мягкий, да только с животными". Изумился Бадр: "Абдалла вернётся? А я разве не Абдалла?" - "Совсем сдурел, мудрейший, - говорит Айша, - весь век Бадром был, и халат на тебе Бадров, и жена у тебя Зайнаб. К ней и ступай". Посмотрел на халат - и точно, Бадров. "Я извиняюсь", - говорит, - и пошёл домой задумчивый.
          А навстречу Абдалла, тоже задумчивый: "Ас-Сал a м-алейкум!" - "Ва-алейкум-ас-Сал a м!" Да и халас, то есть замнём для ясности. Раджабчик три дня смеялся.
          О воспитании, стало быть, размышлял Абдалла-шейх, осла в поводу вёл. Глядит - ягнёночек беленький в куче мусора лежит, уже коричневый стал. "Голуба ты моя сизая, агнец неповинный, на Раджабчика в детстве похожий!" Всех зверей жалел старец, а барашков-овечек особенно. И живыми любил их, и вкусными, в виде кебаба, за что и назывался в народе аль-Кебаби. Приласкал, по привычке, ягнёночка. Глядь - у того ножка перебита правая задняя. Взял старец агнца, через Харов хребет перекинул, не оставлять же тварь без помощи, а там видно будет, иншалла. Сам на крестце ослином примостился: "Атё, Хар!" Осёл копытцами цок-цок по улице. А старик по сторонам осторожно осматривается - не осудят ли. Да времена другие - все при деле: кто гашиш потребляет, кто бакшиш из бледных иноземцев извлекает, кто их же, кормильцев, в лавки зазывает. На деда и не смотрят. Только смотрит на деда фотограф заморский через объектив. Попридержал Абдалла осла за узду, сам приосанился, мусташ пригладил. Мудр был, знал: щёлкнуть себя дашь - бакшиш получишь. Прицеливается фотограф, а тем временем, откуда ни возьмись, ещё более мудрый и почтенный Бадр клюкой стучит, в кадр пристраивается. Поморщился фотограф, а Бадр в кадре уж овечку гладит, вот-вот на осла третьим сядет. Что делать, щёлк - и готов кадр. Хорош вышел, молодые стоят шейхи, весёлые, улыбаются. И бакшиш у Абдаллы в кулаке - бакшиш рваный и грязный но наш фунт, не европейский. А Бадр годами стар, да здоровьем бодр. Вскипело сердце у старика. Вцепился он тупо - не долго думая то есть - в седую длинную Абдаллиную бороду, и ну рвать. И Абдалла бороду друга Бадра дёргает, орут оба "Ннараббак!". Но тут юноша плечистый пришёл, Раджаб то есть, разобрался. Надавал дедам по шеям не сильно, но больно. Стукнул их лбами, бакшиш отобрал. А как же: папа умер, мама умер, а за скорый и правый суд всегда бакшиш полагается.
          Печальный отошёл фотограф, в кофейне за столик присел, думу думает, аппарат ладит. Малец к нему в свитерке зелёном подбегает, бакшиш не просит, поёт, словно щебечет весело: "Я Мустафа, я Мустафа, али-алляли-холя-курна-фалля-чудри-ведри-коромысли-ля-ли-ой-люли!" Засмеялся, поцеловал иноземца в висок, дальше побежал. Понимай как знаешь: тут мудрость.
          А Раджабчик, юноша способный, заматерел потом, дальше состарился, задумчивый стал. И как Абдалла покойный, зверей любит. Сидит под стенкой, прохожих не замечает, котика гладит. Вот и хамдулилла - слава Богу.
           
          Вот так и Миша твой, незаслуженно забытый, от суеты отстанет, внутренний опыт обретёт, небезынтересным человеком сделается, так что не оставляй его. Ты спишь, дитя? Ну не дитя, но не спишь. И отчего же не дитя? Кто давеча Романовной назвался? Уже не хочешь? Иного хочешь? Ну призадумайся, умница, как это тебе мыслится, столь немыслимое? Разве в Вырей парами летают? После поймёшь. Знаешь ли как:
           
          Третий день торжествует крестьянин,
          С коей радости, вспомни - ответь.
          Башмачок увязает в заносах Татьянин
          И зевает медведь.
           
          И зевает-зимует земное-печное,
          Шерсть да когти да мурр! да прижмур.
          О ливийском сибирском родительском зное
          Протянувшее памяти шнур
           
          До сегодня, до - "жаль мне тебя, молодую,
          Сам собою, что туча, пришёл приворот.
          Расшепчу, говорит, расколдую -
          Сам собою, что туча, пройдёт".
           
          Дёрни шнур - и ливийское жжётся слепило,
          И связует живая весомость виска
          Вихревое восстание плотского пыла
          И практически вечную струйку песка.
           
          Ну, не плачь! И не восхищайся особенно. (Расшепчу - что-то из Вертинского, вроде бы. А "живая весомость виска" - вообще литература. Лучше: "высокие всплески виска"). Хорошо очаровываться словами, но всегда неплохо уметь, не разочаровываясь, расколдоваться. Ну довольно:
           
          Ей рассказал, как красива на Ниле денница,
          Устав быть собою, скиталец.
           
          - Войдите!
          Распахивается дверь, а за ней чёрное-чёрное, только бутылка водки недопитая поблёскивает белёсо. Из черноты гудит:
          - Не ждали? Разрешите выпить… за всех путешественников и за всех их подруг, за Инессу, за Музу, за их обоих. Не держите меня. Кто-нибудь из нас сегодня за всё заплатит. И это буду я. Миша всегда такой.
          Инесса срывается с кровати, вопит:
          - Михаил, вон отсюда!
          Я хватаю красный клеёнчатый пиджачок и на вытянутой руке провожу им перед лицом Чёрного. Так делают на Борнео. Как всегда, сработало. Членораздельно ориентирую загипнотизированного в направлении лифта, улицы, метро. Даю установку: через полчаса свободен, и всё забыто. Дальше как знает. Запираю изнутри номер, оборачиваюсь к Инессе. Где же она? В дверь опять колотят:
          - Вставай, Миш, дайвинг проспишь!

           Продолжение>>>>>



Содержание: ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСКАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

ГАЛЕРЕЯ ЕГИПЕТСКАЯ