Весна египетская

5. Азраил

            ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС ::

:: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

Галерея египетская


          Минор пошёл, расслабились. Тут хозяйка чайной, без платка, между прочим, питьё приносит, глазками играет. Дедок ветхий в халате ветхом на скамеечке, тоже ветхой, зевает и "Аллах-ах-ах" приговаривает. Пасечник молодой в чалме на машине мёд привёз - "Асал, - поясняет, - асал". Нет, не до того. В небо запрокинулись, в ультрамарин погрузились, Мандельштама, мне тогда ещё незнакомого, читают:
           
          Есть в лазури слепой уголок,
          И в блаженные полдни всегда,
          Как сгустившейся ночи намёк,
          Роковая трепещет звезда.
           
          Они вообще-то часто что-нибудь декламировали, а мне в одно ухо влетало, а из кое-к y да вылетало, как с Инеской раньше. Но про слепой уголок проняло. Я сам одновременно голову задрал и вот этими увидел: в самом пламенном, бля, полудне в области зенита что-то такое чёрное прячется и звездой незримой пугает. И вообще, если не боишься, конечно, ну да ты парень храбрый, потому что в это не веришь, а не веришь, так как не знаешь, - короче, слушай. Печаль этакая сердце запекла, горячая, дневная. И только ветер утешает, нашёптывает: а ты, Миша, в лазурь погляди - не рассмотришь, так всё равно почуешь: там стрекозы крыльями шебуршат, не здешними игипшенскими, нет, ассирийскими, что ли вроде, и тьма, вот она въявь, да не сонная, гладкая, а переборчатая, коленчатая, у-у! Гроза собирается, как бы на войну. Темнеет нижний слой помрачённых небес, и шестирукие тела слюдяные, тельца комариные лесистыми крестиками лазури брюхо, ими беременное, позазанозили: назови нас по имени (просят). И сквозь них натужно проталкивается, протискивается, крылышек чешую калеча, и рукою высокою всё покрыл Азраил, ангел смерти (так его, узнал я позднее, чурки наши промеж себя величают). Занесло на вдохе, там бы и остался, да не пора мне. Потому что, вот ещё, слушай: Египет - вырея только преддверие, а мне далеко ещё, может быть, - плыть? лететь? - покинув случайное здание чужой плоти. Жарко в нём, пламенно, кожа - стены, очи - окна, кости - полати, сердце - печка. Дневная душа в нём живёт, днём пронизанная и пропитанная. Пьёт-гуляет, себя не знает. Того не знает, что в глупом её ликованьи бездна ждёт, и страшен рёв её глухой. В озарении, сверканьи и сгораньи - не избыть её, беспричинной, бескончинной, никоим конём необъездной.
          Но оклемался малость, от жары это, думаю, и ещё думаю: а из колодца, говорят, звезду видно среди бела дня. Не успел подумать (правда, не успел), а стихотворец Али-баба уже какой-то иссебятинкой уши тешит, что, мол, с улочек подольских, нынче пыльных, завтра скользких, как с колодезного дна, в белый день звезда видна. И ещё, и ещё, и про звёзды, и про колодец, и как вороны на слякоть по дворам разговорились было, да надорвали зобы. Потом про Елену, про Татьяну, про Светлану даже, намёки на ещё какое-то имя. А потом я ухо навострил - то самое, куда влетает, - раздалось: "Во мне живёт его душа - ты знаешь чья?" Тёмный случай, но для меня притягательный. Толкует кто-то на ухо какой-то, безымянной на сей раз, даме, что в нём чья-то живёт душа. Всё это вечером, то ли в марте, то ли в оттепель, трамваи набитые, лужи в талых выемках, фонари в тумане мерцают. Потом, оказывается, и дамы там нет никакой, а вместо неё только чёрт в том же тумане затаился. Много, короче, тумана. Но мне стало интересно, и - как начальник один сказал: "Я вам не скрою", - жутковато стало.
          - И о чём же ты это, Али-бабаич? - спрашиваю.
          А он не колется:
          - Давно писал, забыл о чём.
          - А всё-таки? А то не усну - всё думать буду.
          - Ну, молод был, воображение играло.
          Я бы сказал, где оно у него играло, но сдержался, расспросить было важнее. Поломался ещё сочинитель и такое примерно эксклюзивно поведал. Жил некогда некто - красивый, хоть стой, хоть падай; богатый - служить нигде не должен был и, если поехать куда, то уж копеек мог не считать; женщинами любимый, ну как… Роман Парра; и духом высоко воспарял, а уж стихи писал - все тащились. Избаловался красавчик от всех этих дарований, из- и развратился, злым стал, гордым - ну гордости-то в нём и раньше было "полна х… вода", как тот узбек сказал. Если я верно понял, этот человек как бы подменил Бога похотью, типа эротикой, но тоже неординарной. Своеобразный был. И вобще искал того, что надо, да не там, где следует. Понял это, сошёл с ума, всё проклял и скончался. Накануне ругался и железякой махал. И в ад за то попал. И выразился ад в том, что лет через сколько-то возродился покойник. Средним на сей раз получился - не шибко даровит, в кармане кукиши кишат, среди дам не весьма популярен, да и дам таких, как ему надо, уже не стало. Провинница вокруг, ветчина-советчина. Чего ни коснёшься, всё в сале. Тепло и пованивает. Как-то он так выразился (Али-баба в смысле): "этот человек - ад для того человека". Тут поднял очи отец Иоасаф и продиагностировал предварительно: "Ну, гордость-то при нём осталась, уязвлённая к тому же. Продолжай, Димитрий, прошу прощения". Тот продолжает: и вот ему чёрт чёртовых кукол валяет из тумана, а тот всё понимает, но готов уже махнуть на понимание и одною из кукол соблазниться, подобно тому как в прежней жизни соблазнялся куклами лучшего сорта. Почти готов.
          - Повторяю, - заканчивает Али-баба, - стихи давние, они суть памятник, быть может, молодой лирической дерзости, но больше, всё же, незрелости. И до того это на меня, нынешнего, непохоже, что в пору подумать: ушла та душа. Сейчас прочёл - контраста ради: тут сухость и жар, а в тех стихах туманная хладная влага, люблю её. Жарко ведь в теле человеку, замкнуто: кожа - стены, кости - вешалка, выступы мозга - глаза, сердце - грохочущая кровокачка… Знаешь, говорят люди: кров мне - черепная покрышка, кровь моя собачья - похлёбка, ну ещё - всё моё ношу с собой. Конечно, но почему тебя, Миша, это так всполошило?
          Тут мой черёд пришёл не колоться. Или лучше замяться для ясности.
          - Да так, - отвечаю, - ко мне, может быть, тоже в ранней юности что-то такое подселялось, так вспомнил и решил сравнить с чужим опытом на консилиуме.
          - Ну, мой опыт здесь не подходит, - ставит сухую точку Али-баба. - Ко мне никто никогда не подселялся, просто случалось писать о людях, которые еще не познали сами себя и оттого воображают разное. И халас об этом. Не пора ли в путь?
          Тут солнце чуть к вечеру повернуло - едва-едва, а воздух таким стал мягким, прямо по шерсти гладит, и с чего это, подумаешь, здесь у людей носы до угольной красноты обгорают? Идём по шоссе до ближнего подгорного села, а пыль белая, дорожная, помягчала тоже, к ногам по-кошачьи жмётся. А ведь ещё и до заката часа три. И спать хочется после скалолазанья. Как ты, однако, лихо ноздрями засвистал под эти речи! Да, зимнее египетское предвечерье - из лучших достижений жизни. Тут можно даже не ёрничать, ну а выпить, всё же, не помешает. Я, прошу прощения, уже сам прикладываюсь, наловчился не прерываться. Не в том дело. Шествуем, очарованные, по шоссе, как по воздуху, входим в село, там пальмы поют, и мятный запах танцует, а нас поселяне смуглые в белом окружают, под руки тащат в какой-то крытый дворик, а там дяди пожилые в чалмах сидят, кофе сосут, и хрыч старый на дверях стоит - весь опять-таки в белом, и чалма и борода белые. Да так улыбается густо просветлённо, особенно мне, как будто предчувствует что-то. И всё: "Хамдулилла, хамдулилла, хвала Аллаху". Я вам не скрою, мой сонный друг, что насторожился внутренне, но и возвеселился одновременно - что-то, кажется, скоро будет. Умеют эти старые басурманы мёдом сочиться на человека, ничего не скажешь! Асал, говорят, асал! И почему, скажи, беспробудная туша, именно на меня, бедного одиночку, которого никто и не примечал в последнее время? "Он с нами" - и халас. А старик стоит, весь, как тот батюшка, отец Николай - дед Мороз в синей со звёздами ризе, что меня крестил, - такой благостный. Стоит и взорами пришельцев так нежит, что даже Али, многоопытный в общении с туземцами, как-то растерялся и сходу бакшиш дедушке протянул. А тот рукавами белыми затряс: лля, лля, не надо, что бакшиш, у нас тут счастье в доме, вторая дочь моя Наджьма замуж выходит, аль-хамдулилла, ах, хамдулилла, как хорошо! Это, помнишь, при совдепии ещё, американец киевлянину сувенир хотел презентовать, а тот схватил его за пуговицу и, как в микрофон, туда же, в пуговицу, орёт: "Нічого мені не треба, у нас усе є!" Но здешний режим, египетский, он, скажу тебе, хоть и полицейский (ну а то, бардака нам не надо), хоть и тоталитарный (потому что порядок нужон), а гуманный: на бакшиш, например, власть никогда не покушается. А покусилась бы - что ты думаешь, савар a начнётся, саваруха-заваруха, свара то есть классовая, революция типа. Потому что есть такие основы народного бытия… за которые я и выпил бы, если бы видел собутыльника, а не спящего красавца, которого, иншалла, Зоя поцелуем разбудит. Но я всё равно выпью, как уже привык. Приглашал, значит, нас в дом дедушка Халед (вечный по-нашему) обо u ми руками, да вдруг с этими поднятыми руками и застыл, как хэндэхох. И уже не на меня смотрит, а поверх. И не столько медово, сколь благоговейно. А в его крытый двор коллектив прётся, более чем здоровый, а затем расступается, как тот "один татарин в две шеренги становись", и смолкает всё, даже мух не слыхать, и входит во двор, а точнее - на ловца бежит, - сам епископ Луксорский и Фиванский!
           
          Помнишь, как бывало,
          Брюхом шёл вперёд,
          И крестом сияло
          Брюхо на народ, -
           
          вот-вот. Полный, пожилой, волосы соль-перец, ликом не смугл, но красноват, как европейцы в Африке. Я бы сказал, на итальянца похож - учился там, вот и внешности набрался, не иначе. Пришёл на мусульманскую свадьбу, а те и рады, благословение принимают, на крыльцо монсиньора влекут. А которые перед ним ввалились - те по большей части копты. Потому что мы здесь дружим конфессиями, не как те некоторые, что и со своими не воссоединятся. Поздравил владыка отца семейства, деда Халеда, а молодые покуда не выходят, таков обычай. Так я в тот миг понял, но понял ошибочно: собственно свадьбу ещё вчера сыграли, а теперь догуливают. Стал, значит, епископ на крыльце, посох в руке, речь на языке. Нам отец Иоасаф шёпотом переводит и комментирует отчасти - предупреждает, где по-неправославному говорится. Сначала ещё раз поздравил предстоятель местного христианства дом сей, мира пожелал, а потом, сказал, свадьба свадьбой, а для меня это ещё один повод поговорить с вами, честные христиане-мусульмане, о главном. И пошёл.
           
          Епископ говорит
           
          Дорогие братия и сестры! Закончилась неделя входа в Великий Пост. Но я хочу поговорить с вами не о посте. Лучший пост для Господа - это исполнение его заповедей. А наибольшая заповедь, сказал Христос, это заповедь любви к Богу. И другую заповедь дал наш Господь, и уподобил её первой. Это заповедь о любви к ближнему, как к самому себе. В свете этой заповеди мы познаём, что для нас, христиан, люди не разделяются на своих и чужих, на наших друзей и наших врагов. Мы должны любить всех и принимать и понимать чужое, как своё. Вот об этом, о понимании, об уважении, о терпимости я и хочу поговорить сегодня с вами. Вас, может быть, это удивит, ведь в благословенной стране нашей нет недостатка в терпимости. Среди вас, ныне внемлющих мне, немалая часть - христиане, но большая - мусульмане. Те и другие составляют, хамдулилла, народ вахид, единый народ. Ко мне, христианскому епископу, приходят ради беседы, духовного наставления и житейского совета и христиане, и мусульмане. Случается, целыми семействами приезжают на ослах, на верблюдах. И когда я прохожу улицами нашего богоспасаемого града, люди всех исповеданий подходят под моё пастырское благословение. Мы, христиане, любим Христа как лучшего нашего Друга, ради нас принявшего человеческий образ. Но, если мы сидим за пиршественным столом с человеком, которого чтим и любим, это не значит, что мы попросим выйти из-за стола другого, чтимого и любимого нашими братьями пророка. Итак, в нашем добром и мягкосердечном народе не скудеют взаимная любовь, уважение, терпимость. Господь велел нам устами своего апостола носить тяготы друг друга и не вступать с немощным в спор о вере. Но Он никогда не заповедовал нам проявлять терпимость ко греху, принимать и понимать то, что растлевает и душу, и тело. Прежде наш край был надёжно защищён от зловонных ветров, дующих с Запада. Защищён усилиями наших правителей, да продлит Господь их благополучие! Но сегодня ядовитые миазмы безнравственности нашли себе новый путь, которого старыми средствами не перекрыть. Зло приходит к нам уже не отпечатанное в типографиях, не нашёптанное вкрадчивыми голосами радиостанций, не излучённое плоскостями телеэкранов. У него новая лазейка. Имя её - Интернет - похоже на имена злых демонов, знакомые древним отцам пустынникам. Заклинаю вас, братия и сестры, не прислушиваться и не приглядываться к тем соблазнам, которыми демон пытается вас очаровать, не входить в те страницы интернета, в которых показываютя непотребства и смакуются бесстыдства. Большинству из вас трудно будет поверить, но я-то бывал в вечерних странах и говорю не понаслышке. Там содомиты и лесбиянки выходят на улицы толпами с флагами и плакатами и требуют себе всё новых и новых прав, гораздо больших, чем у здравых людей. Надо сказать, что гордое понятие о правах человека - понятие не христианское и ещё менее - мусульманское. Сказал апостол, что законом никто не оправдается. Да и какие перед лицом Бога могут быть права? Не правами жив человек, но милостью Божией, Его благою волей. А гордыня неизменно вводит в новые и новые грехи. Не станем скрывать сами от себя: и у нас бывает то, чему ныне открыта широкая улица на Западе: наркомания, проституция, противоестественные союзы. Но если это и есть у нас, то оно прячется, как змея в норе; бежит дневного света, страшится людского возмущения. Ведь покажись носитель этого зла на наших улица x явно - что с ним тогда будет? Слышу, слышу, добрые люди, что вы с таким сделаете - сначала мусульмане, а потом и христиане. Я не могу благословить вас на это, но меня радует неиссякающее в народе нравственное чувство. Ведь вы, дорогие мои, и есть тот самый народ, чья сила в правде, и сила этой правды не была ещё, да и впредь не будет, иншалла, никем и ничем побеждена. Вспомните о том, сколько бедствий, какие чумные эпидемии свирепствовали здесь в истории, а страна снова расцвела. Да умудрит вас Господь и теперь различать любовь и терпимость к ближнему от попустительства греху в самих себе и вокруг себя. Войдём же, дорогие братия и сестры, в Великий Пост с великой решимостью противостоять бесчисленным хитростям и уловкам врага Божия! Победив растление, мы победим и тление - не нашими, конечно, слабыми силами, но силою Того, Кто взошёл ради нашего спасения на крест и воскрес, ибо был Он Бог. И тогда с полным основанием можно будет повторить за пророком и за святителем: смерть, где твоё жало? ад, где твоя победа? С воскресным днём. Аминь.
           
          Это, кстати, была едва ли не первая проповедь, прослушанная мною на веку. Да чего там "едва ли" - не Витька же безбожного стесняться, абсолютно первая. И, надо сказать, впечатлила - ну по-первах. И епископ такой благой, импозантный, и отец Иоасаф переводит, как по-писанному. И комментирует, например, что "был Он Бог" - хотя и правильно, но неполно, так как Он ещё и человек. Чего не принимают копты. И ещё что-то бате не показалось правым и славным, и он, как человек прямой, хотя и смиренный, тут же смело и высказал всё это епископу. У вас, у коптов, мол, то-то и то-тоне так, а вот у нас, у православных… Тут простирает епископ руку - дескать, прервись, поостынь, и вообще. И говорит, уж не помню, на каком языке, но суть схватил:
          - А чем ты, брат, православнее копта?
          Я бы, например, срезался, а батюшку Иоасафа только раззадорило:
          - Ну хотя бы тем, - говорит, - что мы не мечем бисер - это раз. И не зовём пророком сарацинского лжеучителя - это два. Мне всегда было непонятно, как это древние христианские страны поменяли вдруг веру, а теперь вижу: из-за примиренчества пастырей. А служить двум господам - сами лучше меня понимаете каково.
          Но верховный копто-католик, не теряя благодушия, ещё раз призывает иностранного гостя не тратить пыл и напоминает о добрых самарянах, о царице Южной, о том что Бог любит всех, не то что мусульман, но и буддистов, и так вплоть до иудеев. И, наконец, говорит, сказано идти и учить все народы - это как вам покажется, многоуважаемый гость?
          - Учить - да, но - крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, - что ж Вы обрываете цитату, Ваше фиванское преосвященство?
          Дальнейшую взаимную аргументацию я как-то пропустил, засмотревшись (напряги сонное внимание) на совсем другое нечто, которое урывками показывалось из занавешенной зелёным комнатухи, что выходит во двор: сверкнёт чешуёй, а потом - только плюх-бултых плотвицею - и нет её. Ну ни утки, ни лодки. Даже Али-баба куда-то схлынул - пошептался с арт-директором, арафатку намотал (только борода клочковатая торчит), и подался куда-то прохлаждаться. А из каморки снова глазок-другой, засверкало-зашуршало-зашептало-засмеялось-зазмеилось-затаилось. Разве не казалось нам с Витюшей: будет что-то! Кому, скажи, казалось, а кому и… Ладно, прощаю, тебе же хуже. Ну епископ, уже чуть-чуть вскипятясь, укоряет отца Иоасафа интернетом, а также небратским отношением не токмо к близлежащим конфессиям, но и к инославному христианству. Арабы к разговору интереса не проявляют и по-басурмански кофе пьянствуют, а за пологом-то зелёным серебристое, острое поблёскивает, весёлое да грозное позвякивает - а что там, угадай. И мятный воздух мягкою приманкой поглаживает-похолаживает, кошечкой похаживает, дудочкой приваживает. Чем-нибудь оно да закончится, не спорь, я-то знаю. Отвлёкся я от попов, потом гляжу - а епископа и шлейф простыл, хоть у него и нету, это я неправильно себе представлял.
           
          Курс молодого бойца
           
          Это ещё что - знакомец киевский, Вовка Кошмар, помнишь? - так тот вообще считает, что еписк o п - это оптический прибор, фантастика! Я его подкалываю:
          - A митрополит?
          А он мне:
          - Да знаю, отстрянь.
          Я тогда:
          - Так мне, Вовик, расскажи.
          А тот смеётся презрительно надо мною, бойцом недослуженным:
          - Ну, во-первых, правильно не "микрополит", а замполит. Эту должность c разу в курсе молодого бойца освещают: замполита отличает от зампотыла то, что замполит в основном биздuт, а зампотыл больше бuздит, в смысле всё, что плохо лежит. Ну и всякого, кто облажался. И третий зампотех. Он за потеху на полигоне ответственнный.
          А мне и дела нет, я человек гражданский, потому что свободулюбивый. И армию воспринял как личного врага, и не дал себя поглотить, но шлангом прикинулся. И по псевдопсихованности освободился досрочно. И ни копейки на том не потерял в отличие от многих умных, а, Виктор Гюго?
           
          * Реплика В.Грамотного:
           
          Остановись, чтоб ты навсегда знал: одни дураки в армии на исходе салажества дурку клеят, уже сто раз испизженные и обосранные и хорошо, если не поименные как дедами, так и внуками. А умные в принципе там не бывают, потому что не попадают, и не откупаются, на хрена им это надо, а просто - тупо, как ты говоришь, а на самом деле мудро - игнорируют все на свете повестки. Так что тебе ещё у меня учиться, учиться и по-прежнему учиться. А как? А так. Во всех повестках, как от военкома, так и от прокурора, пишут вежливо: "предлагается Вам". Умному понятно: что предлагается, то не приказано. А иначе каждую путану надо бы в номер вести. Ваше дело предложить. Моё - отказать. Если пожелаю, так и резко. Главное тут - не расписываться в получении, пока не выйдешь из призывного возраста. Ты, между прочим, мотай, на что ты там наматываешь, а то, на мой взгляд, завтрашний твой день не так в себе уверен, как ты в нём. Заладил "иншалла". На Аллаха, знаешь, надейся, а в банк, что имеешь, ложи. Тогда на всё положить сможешь.
           
          Ладно, отклонился я от генеральной линии, что за полог зелёный вела, звала - и дозвалась-таки. Привстал я потихоньку с места, и направо прямо к занавеске направился, постоял, подышал, поприслушивался, а там на это вздохнуло, метнулось - и появилась… Говорю:
          - Джамиля!
          Промяукала:
          - На'ам? - и за руку меня, - Пойдём, сокол ясный, гость прекрасный, дом покажу, на тебя погляжу, - и глазком-другим полыхнула по-чёрному.
          И вошли вовнутрь, а вовнутри пляш e т по ковру дюжина гурий дюжины возрастов и - мграу! - все меня в хоровод затянули-завертели-залетали-залопотали-захохотали - эта ли, та ли - монист выставка, шальвар обвал, платков пестрейших клумба, глазёнок смуглых превесёлая гроздь - садо-виноградо, ай-нэ-нэ, прадэйя, чудри-ведри-коромысли, дээнти дорогия, я да гожу тэрни чай навязалася! - а палсо было влюбляццы, а?! Где же первая? Повёл носом, где мятно - там она, да и не прячется: горячей юркою рукою мне в ладонь и увлекла из хоровода.
          - Как же тебя такую звать, джамиля-красавишница?
          - Хи-хи, дурачок, Фаиза, конечно, Удача твоя, вот.
          И поплыла моя планида по фазе Фаизы. Сначала по комнатам дома, прохладам темно тенистым. Тут шиповником стены пахнут, потому что средняя сестра, что нынче у нас невеста, в них жила ещё до вчера. А здесь даже дверь миндалём отдаёт - это Аиды-школьницы, пташки нашей учёной покоец. А откуда сухо и густо кофеем веет - то матушки нашей, Зулайхи, жильё. Там все мы и родились. А теперь…
          …И по лесенке, лесенке, что по стенке глиняной лепится, по узкой крутой, мусульманской, не для пьяных, для сердцем хмельных - за белых пяток лепестками, за смуглым глянцем икр, за платья зелёного шёлковым, с шелестом, листиком - витой густится галочий пух - за волнами блузки - лиловый в щёлке слив налив - за складкой вороной колючей, - крылато в сердце рвутся брови, смолисто-пряные прядают очи, и маленькой красной змейкой выгибаются радостно губы.
          - Платочек сними, джамиля.
          - Не велит ещё вера снимать, - щебетнула розово язычком соловьиным, - не твоя пока я.
          - А не жарко в платке тебе?
          Пахн y л вплотную мятный ветер:
          - В аду жарчей, сударик, не сниму платка, не твоя пока.
          (Вот Муза про ад не знает. Спросил её вечерком апрельским свежим, абрикосовым, для чего в духоту дохи так мохнато укуталась, -
          - Для тебя же, мя-ау, - смеётся из кашне, - чтобы тебе потом снимать было что.
          - А не жарко, красавица?
          - Жарко потом будет, не раздел ещё.)
          Но ах! - то не кошка (мя-ау!) шальная под ногу шастнула, то не крыса (мграу!) скользкая на другую плюхнулась, то мальчик, смуглянчик-угланчик, невгамонное убоище, Фаизуний братик из морока выгравировался:
          - Салам, друг, бакшиш принёс?
          - И-и-иди ты! - чуть сплеча-сгоряча не рубанул мальца, как вдруг:
          - Пошшёл прочь, шшармута! - зашипела гюрза Фаиза.
          И схлынул мальчик, сделал вид, чтобы его искали. А Фаиза - уж не гюрза; стали томными глаза; шаловливая коша-атина изогнётся замеча-ательно, шёрстка выглажена тщательно; замурлычет-закурлычет-зашевелится; скатной скатертью раскатится - пенным паводком соделается; синей молоньей всплывёт со дна; ссадит молодца с коня-скакуна; оседлает-вознуздает сама; плотски сплюснется тугая тесьма - такова наездница сладостна, станет сказкою скользить от сна до сна, мятные расставит снадобья, в спальню вязкую ута-аскивая.
          Ну вот так и вступил я в брак. Ни про ту первую ночь с Фаизуней, ни про вторую, законную, я тебе не рассказывал и не буду, а интересно было. Но ты настолько сонлив стал и бегемотски равнодушен, что не заслуживаешь. Перейдем сразу к тому, что утром свершилось. Открываю глаза, на плече лежит Фаиза, а в дверях отец грозой гроза и братик, ехидная егоза. И пошло:
          - Фафа, ляля, зачем говорил "джамиля", закрутил девице кренделя? Теперь смыться хочешь? Да только лля тебе! - стал среди комнаты старый руки в боки, бранится по-арабски, а в глазах вчерашнее: - Асал, асал, са'адат, хамдулилла, хвала Аллаху!
          Смотрю - а за папашей и сынком мент вчерашний Мухаммед, но уже в форме, а всё шутит как вчера:
          - Поздравляю, зёма! Что, в зиндан пойдём, или родаться будем? Я б на твоём месте сделал правильный выбор: посмотри, Миш, друг, какая девушка - для тебя как раз. Папа-мама растили-кормили, мятным чайком поили, сами думали: вот Миша приедет, то-то ему понравится. Решайся, хабиби, а то хуже будет. Документы, например, у тебя есть? Ну вот видишь: замнём для ясности. И другое замнём, пережитое там, содеянное, мало ли…
          - Ну допустим, - говорю, - я согласен, но как же, в мечеть мне что ли, невоцерковлённому такому?
          Тут старик опять вступает:
          - Конечно, зятёк, в мечеть. Только сначала не венчаться, а вомечетиться. Ты не думай, мы христиан любим, у нас народ - вахид. Но есть закон: муж мусульман, жена христиан - можно, а муж христиан, жена мусульман…
          Тут мент официально вставляет:
          - Ныззя.
          А тесть опять мёдом потёк:
          - Ты не бойся, дурашка, мы тебя и обрезать не будем, только скажешь "Лля-илляхи-иль-Алла-ва-Мухаммад-Расул-Алла", - и можешь жениться. А Фаиза у нас - ну да ты уже знаешь. А что ей уже не 15-16, а 20… с небольшим, так зрелая ж ягода значительно слаще. А скоро умничка наша Аидочка подрастёт - и, ты думаешь, кому пойдёт? Небось не чужому. Тамам?
          Взвесил я всё про себя и понял: точно тамам. Это судьба человека. Мало ли, что в прошлом чего было, а венец - делу биздец. Да и Фаиза… Ведь я её уже знаю, это ж Музы кусок, только копчёный. И открыл я рот, и искренне высказался:
          - На' a м!.
          А братик Раджабчик подскочил ко мне, танцует, хохочет: а палсо было влюбляццы! И, вот ещё в чём признаюсь: протянул я руку, стащил штаны со спинки стула (тут мухамм e нт на всякий случай дверь спиной прикрыл), снял я ремень и, так, знаешь, ноготком его расклеил, и вынул спичечный коробок, а в нём безусловные единицы припрятанные, в количестве двухсот сорока и одной, честной. С-под простынки вылез, в чём тётя Зоя купала, и весь калым султанским жестом папане Фаизиному протянул - знай наших! А честную единицу - братику Раджабу на бакшиш: и ты наших знай. А сам под простыню и на всех удаляюще так поглядел: то бедному жениться - ночь коротка, а я могу себе позволить. С того дня и зауважали меня в семье - всё ждут, что я ещё как-нибудь такой фокус отмочу. А что ты думаешь, иншалла.
          А вот Гурта с тех пор не видал. Но наслышан о хвосте того вечера: в легенду вошло, а может, во сне приснилось (ты ещё узнаешь, каков из меня сновидец). Сначала сидели, как обычно, кто щёлкал, кто трепался, кто блистал отсутствием. Поблистал Али-баба, да вот вернулся. С двумя трофеями, говорит. Первый - нетлённый, а второй зелёный, это потом. Доставай-ка, Али, сокровищницу слов и запиши вот что, пока свеже-горячее.
           
          Гость говорит
           
          Синевато-сероватым дымком обрастает пространство за Нилом. Скрадывается песчаная желтизна. Бледнеет упрямая приречная зелень. Выцветает, мутится небо - для синевы нужна прохлада нашего сентября. А здесь - какие прохлады? Здесь другое.
          Вон там над левым берегом мглится-тмится, большою львицей лежит, египетской кошкой сидит гора. Не из песка гора, из побелки алебастровой. Веками отсекают люди от кошки крошки, делают мелких кошек, продают, тем и кормятся. От неё не убудет, ей и большее незаметно. Вон между лап Долина Царей простёрлась. Лежали цари, как мыши, великой кошкой-смертью придушенные. Пришли живые, откопали царей, далеко увезли, в хранилище напоказ выставили. Так, бывает, кошка наловит за ночь гладких, скользких, серебристых, да и разложит их на крыльце хозяйского дома - глядите, какая из меня охотница! Смерть - великая кошка; наша гора - кошка поменьше, но тоже немалый зверь.
          Врос в бок зверя ступенчатый храм царицы, богини и воинской начальницы со ступенчатым же именем Хат-шеп-сут. Не царицыною - царскою волею выстроен храм. Женщиной родилась Хатшепсут - царицею стать пожелала. Сына царём родила, стала царицей. Была у царицы воля царём стать. Прицепила к лицу фараонскую бороду лезвием кпереди. Воля есть воля, воля и пирамиды строит - приросла борода. А там и другое наросло, мужеское, царское. И стала царица - Царь.
          Потянулась лениво смерть-кошка, опустила на царя лапу, посмотрела на храм, подивилась, помурлыкала - мя-ау! - дальше пошла. Бежать бы по этим террасам водопаду, только нету в здешних горах источников, выпила всё смерть-кошка.
          А гора наша - зверь поменьше. Сорным репейником лепятся к боку зверя почти отвесно каменные деревушки. Взберёшься в такую по тропке, и встретят тебя Сабах, Муния, Надия в чёрном платке мусульманском и Зухра, четвёртая сестра. Под сень домашнюю позовут, хлебом да чаем попотчуют, разговорят, коли молчалив либо по-арабски не обучен. Ничего, скажут, ты говори, иншалла, одно слово знаешь - одно говори, а там другие Сабах подскажет. Коли станешь к ним на постой, сам не заметишь, как по-ихнему залопочешь.
          И не так уже юны сестрицы - каждой за тридцать. И замужние все они, только не видно мужей - трудятся где-то. У Зухры - на алебастровом заводике муж глыбы обтачивает, кошек да верблюдов выделывает, приезжих зазывает: "Амиго, погляди - вот Амон Ра, а в лавку вход со двора, чаю выпей мятного - это без денег. А насчёт кошек - сойдёмся". У Мунии супруг форму носит, вся округа его уважает, да и прибыльна полицейская служба. Надии муж Махмуд грузовик водит, сахарный тростник в луксорские лавки на сок да на погрызку возит. А Сабахов муж Аталла - мутарджим, он на любом языке приезжему гостю всё, что надо расскажет: "Могила, бринадлежаюшшая нашего фараона была основана фи династии двенасти…" (Две Насти - киевская с одесской - на то перехихикнутся).
          Не столь красивы сёстры, сколь милы и приветливы. Только сура сделать - на карточку себя снять - не позволят. Не захотят огорчить гостя: дом сними, в верхний дворик по каменной лестнице поднимись, кошку сними, ослика, сами двух козлят притащат, маленьких как щенки, - а нас нельзя, лля! И не мужей боятся - от e ц убьёт за это! Ну, убьёт не убьёт… Да вот и сам возникает, как из норы сурок - заспанный, маленький, в халате ветхом и серенькой чалме, голова на бок, и говорит… А что говорит, догадываешься? - "Бакшиш! - говорит, - И снимай кого хотишь". Уходить соберёшься - не скажут сёстры "ма'ассалама" - прощай, а скажут "салам", как и при встрече, напишут адресок - пиши на имя отца, хлеба каравай на дорожку поднесут, большой, белый, шамси - солнечный хлеб, и махать тебе будут из-за камня, отойдёшь - из-стены помашут, потом из-за другой, ещё удалишься - с крыши. Ласковые жесты настенных египтянок - пока не спустишься в долину Нила. И окликать будут именем, которым сорок раз на дню зовёт тебя их край: "Марратани, Али-баба, - ещё приходи!"
           
          А после сеанса словозаписи разматывает словесник арафатку и 240 безусловных выгребает.
          - Ты что же, вора поймал? - интересуется Али.
          - Бери выше! Высоко в пещере нашёл. В той самой a propos , куда вход запрещён. Как влез? Там в сторонке, помнишь, место, где вообще ничего нет a ж донизу. Так через него и проник. Сказал пароль, а там, в исторической пещерке-то - справа как в ювелирмаге, а слева как в банке. Лежат пачки, ленточками перемотаны, как арафатками, и на каждой печать из двух цифр. В каждой пачке по сорок бумажек. Ну я шесть таких сороков честно отгрёб по принципу: "Убывает, значит где-то прибывает". А в целом без урона пребывает. Вот так и в жизни. Что, скажешь иначе? Зашнуровал Али деньгу в компьютер вместе со словами, встали гуртовики, про меня на радостях позабыли и поехали. В смысле полетели из позёмки нашей песчаной в снеговые спирали Приднепровья, как в сугроб из бани. А теперь сидят в Киеве на Русановской набережной, где Гоголь хочет через реку носом туда дотянуться, куда не всякая птица залетит. Сидят, и что в Египте вдохнули, лирически выдыхают. Вот так примерно.
           
          О восточном базаре и восточном саламе
           
          Величаво и грозно, протяжно и внезапно над буднем, над пропылённым припёком, над толкотнёй и теснотой, над галдежом, визгом, стуком, криком, над смешным обманом и гашишным дурманом, над всей бузою арабского города-базара взывает незримый муэдзин из-под минаретного полумесяца:"Аллах акбар". И через несколько мгновений повторяет: "Бог велик". Ещё помолчит, давая время правоверному припомнить, о том, что Бог велик, отряхнуться от прилипчивой чуши. И возгласит мусульманский символ веры: "Лля-илляхи-иль-Алла-ва-Мухаммед-расул-Аллах" - эта аллитерация на "эль" - для них вместо колокольного звона. Кажется, самое время всякому остановиться, хлопнуть гре x ом оземь, обратиться - просто повернуться к Богу. Но привыкли горожане к пятикратно ежедневному напоминанию о Всевышнем, словно к бессмысленному "ку-ка-ре-ку". Никто не вздрогнет и не замрёт.
          Продолжается буйный будний базар. Ждёт Аллах, терпит - терпенья у Него довольно. А уж в последний день рёвом архангельской трубы всех заставит вспомнить о Себе. Известно: гром не грянет - мужик не перекрестится.
          Да уж, братец, кому и судить об этом, как не тебе! Погляди внутрь и вокруг - это ведь всё равно, - увидишь, сколь скуден и слаб человек и как трудно ему хоть немного походить на то существо, каким, говорят, замышляет его Всевышний.
          Вот улочка - чуть пошире автобуса, да их тут и не видно: всё коляски одноконные ("Атансьон! Берегись!") да ослиные тележки. Теснится к серым старым стенам лоточная торговлишка, лавочная - в нишах. Захожего иноземца ловят, расставив руки, словно во сне - только не в страшном, а в детски весёлом.
          - Стой, друг мой, стой. Налево пойдёшь - там Луксор. Он 3000 лет стоит. Направо - Карнак. Он 4000 лет стоит. А там Нил течёт, не знаю сколько лет. А тут вот моя лавка - она всегда здесь. Позови только Мухаммеда - каждый тебе покажет.
          (Да, Мухаммеда здесь найти немудрено: окликнешь - полулицы обернётся. И все пойдут к тебе, хоть ты не гора).
          - Посмотри, дорогой, погляди, хабиби, что за вещь! Это именно для тебя, то что ты всю жизнь искал!
          - Ну, что там я искал?
          - А вот это! Гляди, вещь сама тебя искала, уже к тебе бежит!
          - М-да? И почём она у тебя бежит? Хау, так сказать, мач?
          - 25, только 25, это для тебя, для туристов 50. Посмотри, какая…
          - Не шуми. 25 чего?
          - Фунтов, хабиби, фунтов. Для туристов инглиш, для тебя игипшен - оцени! Но в смысле - 125, если игипшен…
          - Да ты, брат, шутишь!
          - Баджему шутишь? Баджалуйста, скажи ты сколько. Скажи, скажи!
          - Ну 5, не больше.
          - О, амиго, ты сам, наверное, шутишь. Это же только для тебя, как раз для тебя. Как тебя зовут?
          - Ну, скажем, Али.
          - Али? Муслим? Нет? Так баджему Али? А тоже я - Али. Бесня знаешь? "Али, Али-баба, хабиби Али-баба…" Так я для тебя как для Али, только для тебя. Посмотри какая вещь - она же египетская, не европейская. Не для туристов. Исклюджительно для египтян и для таких, как ты, хороших гостей. Леди или бадруга есть? Вот шарфик как раз только для неё. Ну, значит, берём за 26?
          - Не берём.
          - Баджему нет?
          - Да она и пяти не стоит - это же гнилушка.
          - А за 20? За 20 хорошо: смотри материя какая - чисто египетская.
          - Сказал - за 5.
          - Друг мой, друг мой, бадажди, только для тебя, дорогого. Отдаю за 16, а, хабиби? Постой, куда побежал? Вернись - отдам за 5. Баджалуйста, бери, и так понимай, что я тебе просто так подарил. Сейчас сдачи дам - носи на здоровье. Аллах баракат - добро пожаловать в Луксор. Слушай, куда спешишь? А как же бакшиш?
          Вот оно, ключевое слово: вечное созвучие с гашишем. Бакшиш - тот самый топор, из которого варится горячая и пряная шурпа человеческого общения. Кто общительнее араба? Выторговать, выманить, выклянчить у проезжего хоть что-нибудь - вот видимая цель общения. Внимание и расположение к собеседнику не только кажутся вполне искренними - египтянин в самом деле не отделяет в себе лицемерие от искренности, а расчёт от прямодушия. Ясно и просто излагает он причины, по которым при e зжий должен заплатить ему больше (по возможности, вдвое или впятеро) той цены, за какую рядились:
          - Ты дал деньги моему брату. Это ему. А мне?
          Либо:
          - Мне заплатил, спасибо. Но у меня ведь ещё трое братьев и четверо детей. Как с ними быть?
          Полтинник за чистку башмаков мгновенно обращается в пятёрку:
          - А ты как думал, я использовал крем и тряпочку, ведь они не казённые.
          Бакшиш норовят сорвать на ровном месте, его просят за всё и ни за что:
          - Снимаешь, значит? А солнышко-то как апельсин - наше египетское, не европейское. Ну, что тебе совесть подсказывает? Давай бакшиш. Не дашь - согрешишь. У меня пятеро детей, один такой, другой - такой, третий…
          Что мило в арабском человеке - не чванится человек, не важничает своею особой, открыт и душевен. До потери достоинства. Если, например, попросить бакшиш подряд у тысячи прохожих, в ста, а то и в двухстах случаях не ошибёшься. Так что дело надёжное. А кто не даёт, у кого для просителей полон бак шишей, - тому тоже салам.
          И здравствуй в нашем граде - Аллах баракат, Луксор!
          И вновь над крышами муэдзиновый рёв - пятница ведь, мусульманское воскресенье. Свечерело. Прерывисто освещённая улица. Там и сям круглые столики, старые деревянные стулья, на них сидят смуглые и чёрные люди, кто в арабской, а кто в европейской одежде. Ведётся неторопливый галдёж, пьются нескончаемые чаи, кофеи, кроваво-кислые каркаде. Дымятся и булькают метровые кальяны. Носятся с подносами мальчишки, на вид цыганчата. Подзываем цыганчонка-арапчонка:
          - Сколько с нас?
          - А вы откуда?
          - А мы из Японии.
          - Не-ет!
          - Ну ладно, из Китая, ха-ха!
          - Я знаю, вы из России.
          - А точнее?
          - Вы из Польши.
          - Промазал!
          - М-м-м…
          - Ладно, Украния.
          - А-а, очень милый народ. Добро пожаловать в Луксор! А как тебя зовут?
          - Али.
          - Так не бывает. Ты мусульманин?
          - Нет, просто Али. А он вот Али-Баба.
          - Правда! Махмуд, здесь Али-Баба, смотри! И мусташ, и борода…
          - Да-да-да. А тебя как зовут?
          - Я Ахмед.
          - Ахмед, сколько с нас?
          - М-м-м… 25 египетских.
          - Врёшь, мы знаем цены.
          - Это вы на других улицах знаете, и днём. А сейчас вечер, и у нас.
          - Всё равно врёшь! Так сколько?
          - Ну давай 20.
          - Ну хорошо, пусть 25, но ты мне, а я тебе 20.
          - М-м-м… 15.
          - Будь по-твоему: ты мне 20, я тебе 15. Идёт?
          - Ну давайте уж 5.
          - Нет уж, только 4, мы цены знаем. Но полтинничек прибавим. Хочешь 4.50?
          - Ладно, 4.50 и 50 пиастров сверху - на бакшиш.
          Мальчишка постарше смуглеет из сумерек, улыбается льстиво. Что тебе, тоже бакшиш?
          - Нет, зачем? Познакомиться хочу. У тебя есть жена?
          - Есть.
          - Где она, в отеле?
          - Нет, жена дома, в Киеве.
          - Далеко жена! Тебе нравятся арабский?
          - Да мне многое тут нравится.
          - Арабский мужчина любовь хочешь? Смотри мне глаза, на меня посмотри. You may fuck me . Я из Нубии. Без деньги. Мой вот такой нубийский до локтя. Ты такой не знаешь. Все три идём. Арабский любовь увидишь. Только 2 доллара… Want you fuck me ?
          - Отвяжись!
          А кто в луксорских сорной пестрядью запруженных проходах не торгуется и не клянчит, не предлагается? Есть такие люди. Это старики. Сидят на ковриках, на каменных ступенях или просто на куче невесть какого вздору, в домино или в зернь играют, душистые табаки потягивают. Иной откинется на стену, выдохнет, зевая "Алла-а-ах-ах!", очи заведёт высоко под чалму, и - не то думу думает, не то так безмолвствует. Отб e гали своё смолоду шейхи, отгалдели на площадях, сбросили дурной задор и стали - мудрецы. И в каждом человеке сидит мудрец, да не видно его до поры, оттого что мудр и тих мудрец, не любит со своей мудростью соваться на люди. Так и бывает: на душе салам, а на улице алейкум, то есть всё, что снаружи - вам, а что внутри - то мир.
          Так вот и море: беспокоится, носится, - говорят, волнуется. А погрузись поглубже - там рыбий мир да покой коралловый, грёзы логова осьминогова. Шумен и бурен человек смолоду, себя не знает. Окликают тебя колокола, зовут муэдзины - а ты всё за бакшишем, как шавка за косточкой, бегаешь, у Князя Мира подачки выпрашиваешь: "Мама финита, папа финита, гив ми презент, амиго". Не стыдно? 20 раз бакшиш, 200 раз шиш. Не надоело? Погляди в глаза старика, что там отражается, заметил? Вот то-то. Приходит и твоя пора тихим быть, не мудрить - мудрствовать безмолвно. Ночь, глядишь, настала, высь вызвезженную затеплила-застудила. Понемногу расходятся люди, позёвывая "Аллах". Голову клонит конь, идти не хочет осёл, выпадают вожжи из рук дурью дневною окуренного возницы. И неустанно - не ревёт - поёт - выговаривает - с минарета: "Аллах-акбар-лля-илляхи-иль-Алла-ва-Мухаммед-расул-Аллах…" А это значит по-нашему: "Приидите поклонимся Цареви нашему Богу!.." На том и доброй ночи.

           Продолжение>>>>>

Содержание: ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСКАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

ГАЛЕРЕЯ ЕГИПЕТСКАЯ