Весна египетская

            4. Эль-Курна

            ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

Галерея египетская

Галерея египетская          Вот ты, Витёк, всё дремлешь, как тот чуткий камыш, и меня тем самым усыпляешь. От этого действия в рассказе убывает. А наша компания вкупе с твоим не покорным и не слугой уже между тем на другом берегу в эль-Курне, куда ваш брат турпехотинец пешим по-машинному на двухэтажных автобусах привозим бывает, а потом пересаживается на верблюдов - рощи пальмовые и наши мастерские алебастровые материально поддерживать. Но Гурт КЛЮЧ от верблюдов беспощадно отмахивается и лезет на белые холмы - к деревне, к народу поближе. Но араб - штука цепкая. Увязался один метров на двадцать в гору. Ему сперва "халас!" - глухим прикидывается. Тогда ему волшебное отъёбное слово "відчепися" - замедлил, но дальше полез. Как, знаешь, в анекдоте: спрятал, но не прекратил. И только великого и могучего уже не сдюжил - вниз откатился. А Гурт в деревню входит, а там травою сушёной, помётом ишачьим по-народному пахнет, и старик пастух с посохом "Аллах баракат" возглашает. О бакшише и не умалчивается. Смуглянка полумолодая выходит из хаты квадратной без окон, у самой под носом красная язвочка, хлеб без соли гостям протягивает. Выше лезем - пусто вокруг, одни стены изжелта-белые. В одной стене дверь, Саид на неё ахнул: "Творение искусства!" Ну, расписная там, резная, не знаю. А за дверью хлопцы-мастера смуглые, брови седые от алебастровой пыли.
          - Фотограф, снимай, но потом карточку присылай. Денег не надо, нам и так хорошо-марашо-барашо. Бывает, богатый, а счастья - лля. Ну нема счастья. Как американцы. Вот у меня в масне турист часто на цацки алебастровые засмотрится, кошелёк или камеру забудет. Американец всё себе хочет, и Белград, и Багдад. А мне чужого не надо - догоню и верну. А мог бы разбогатеть, но зачем? Я и так весёлый. У нас тут все весёлые, даже кто в могиле живёт. Вон посмотрите, - и выше по тропинке, то есть улице, показывает. А там склон крутой, как стена, а в ней дырок чёрных ряд, как ноздри стариковские, - Это всё могилы древних начальников, так и там наши люди живут. А ещё выше Группа Сорока - слыхали? - в пещере гнездится. Вот кто и богат, и счастлив! Как горные орлы. А ты, мусташ, ихнему главному не родня? Да пошутил я, и вообще всё это сказки - забудь.
          А Саид голову вскинул, от пещер не оторвётся:
          - Надо нам туда в гости сходить.
          Сказано - схожено. Выдрались на ту гряду - и в дырку. И - куда надо попали. Старик со старухой встречают, на середину выводят. Гляжу: слева скотина стоит отгороженная - вол да осёл. Правее дитя в картонной люльке дышит. Мать черноокая к нему склонилась. Где-то я видел такое, не то во сне, не то в музее. Ещё правее решётка, а за ней - черно, не видно, как туннель в метро. Дальше по часовой - тоже солома, а на ней пацан с пацанкой лет четырнадцати уроки делают. Потом вроде курятника, тоже за оградкой. И всё, дверь, вход-выход. "Туда нельзя, - кивнул старик на туннель, - там тарих , история. А здесь хайя - жизнь наша". Самое в пещере ценное - два самодельных папируса: на одном карта, на другом бабёнка круторогая и крутобёдрая, конечно, и плечистая весьма, мотыжку в руке держит, а вокруг иероглифы пляшут. Я точно такие у одного коптика в лавке осматривал, даже приценивался. Я ещё тогда приличный был, сразу после Хургады, в прикиде как у белого человека. Экскурсирую туристом-солистом, а из лавки чувак выпрыгивает, чуть посветлее здешних, и ко мне. Слово английское, слово русское:
          - Хочу дэвушка бисьмо бисаю, инглиш бисать не могу, хелп ми баджалуста.
          И пошёл, дескать, милая Джанетта, что нэ шлёшь ты мнэ бривэта и тыры-пыры-ту-ту-ту или бля-бля-бля, как изящно высказываются об этом европитеки. Я как лох-преподаватель всё это расшифровывываю и, в полузнакомый английский воплотить стараюсь, а подопечный уж лапой машет: да ну её Жанетту, погляди на бабирус, коптский, не арабский. Ты же христианин? Так вот тебе, как единоверцу, от меня совет: арабу нельзя верить. Он тебе скажет: и папа умер, и мама, и тётя Зухра, аллес мани финита, что имеешь, то и гив ми. А вечером домой придёт: папа, салам, мама салам, тётя Зухра, мархаб a . И гив ми баалшой кебаб, бикоз фисё день был работал, а вечером т a йерд. Так что видишь, как важно быть осторожно, амиго. И второй секрет, только для тебя, атансьон: есть бабирус три цена. Первый цена для туристов сразу. Второй цена скидка потом: это для упрямых, кто торгуется любит. Или если покупает много. А третий цена христианская. Это тебе как подарок: только 60 игипских за такой бабирус.
          Ну, я уламываться начал, посмотрел. Сначала картинки себе как картинки, и правда, христианские: пустыня, в пустыне холм, на холме дом, в доме том стол, вокруг двенадцать стоят, серьёзные такие. Чарка, солонка, краюшка, кто её в соль суёт, тот тринадцатого предаёт, а тринадцатый - не будем о том Кто. А вот: от села до села дорога суха-бела, идут по ней два осла, на одном старик, седа борода, на другом под накидкой жена молода, дитя на руках. И вдали стоит пирамида. А вот и карта: Нил с городами, пальмовыми садами, финиковыми плодами - льётся-вьётся, взять не даётся. А вот фараон в двурогой короне сидит, рядом фараонша - сама ему по колено, как пьяному море. Море впереди, Витенька, так что просим ещё разок повториться. Спишь, говоришь? И попугая во сне видишь? А он всё кричит "жамэ, жамэ!" и плачет по-французски, так, что ли? Я не гордый, сам повторюсь: доброй ночи, командир! А я продолжу: это тебе будет вроде иностранного языка во сне. Тамам? Хр-р-р, фью! Гуд фор ю, баюшки-баю!
          А на следующий папирус взглядываю и такую сцену вижу: стоит посреди, заметь, гостиничного номера кто-то, не знаю, человек вроде, а морда шакалья - чёрная, вытянутая, и уши торчком. Да, и зубы само собой. Щурится жутковато, сам покойничка скальпелем потрошит. Вскрытие, значит, проводит - резекцию по-научному. Или не вскрытие, да и не скальпелем - просто бальзамирует его, голубу. И не в гостинице, забудь, а несказано где. Но не понравился мне, знаешь, этот сюжет, нехорошее вспомнилось, ну его. На другой лист перевожу взгляд, а там крутобёдрая, круторогая, крутая и бодрая, ну ты понял, типа Музы, двумя руками прощально машет, а за нею старый павиан с палкой - тоже как бы "прощай" типа сказать хочет. Смотрят обое на реку, а по ней лодка уходит, а на лодке, опять-таки, жмурик запелёнутый лежит-лыбится. Не спи, приснится! На третьем - тоже не легче: две фигуры - одна при зубе между ног, другая без зуба - стоят, лежат? А всю картину по периметру змея обвивает, и между двумя ими тоже змей горыныч стоит-лежит. Не порадовало. Сунул я дружку Жанеткиному бумажку мелкую, жмаканую - и молча на улицу, и за угол сразу. А за углом тоже лавка, но уже мусульманская. И там тоже туристов папирусом охмуряют, но тупо по тридцать, пф-ф. Потому что простые, без тайн. А вот в той лавке - там знают что-то, и много чего-то. И зазвал он меня как бы случайно, письмом заманил. Ну Аллах с ним. Вернёмся лучше к нашим баранам, типа ослам, волам и пещерным дедам.
          Али папирусы похвалил: славные, говорит, дай Бог всякому таких. А старик тут же сворачивает их, суёт в картонную трубочку и с поклоном вручает - знай Восток! Поломался малость Гурт, но взял. А дедуле за это бакшиш предложил - десятку игипшен, как сейчас помню. Поломался малость дед, но взял. Чтоб ты знал, соня глубокая, сельские арабы всегда так: сам не попросит, но не откажется. Оно и правильно. Дают - бери, а бьют - текай. Полюбезничали ещё чуть, расшаркались, щёлкнули семейство на память, снимок прислать бессовестно пообещали, да и на улицу. А внук дедов, уроки делал который, за нами, провожать.
          - Вы издалека? - спрашивает.
          - Ну.
          - А я тоже каждый день далеко бываю - в школу в Луксор езжу, здесь в эль-Курне только начальная
          - Молодец, - отвечает Гурт, - так держать!
          (Это вот ещё из армейской жизни: приехал в часть генерал, - может быть, как раз тот, что грязь нашёл, а в этой части черножопый один служил, ну типа мулат. Генерал ему:
          - Ты что - негр?
          - Так точно, товарищ генерал!
          - А-а-а, ну молодец, так держать!)
          Ну а Гурт мальчика ещё повоспитывал (педагоги, бля!):
          - Учись, - говорят. - Ваш Насер, знаешь, как сказал? Он сказал учиться, учиться, и опять-таки надо учиться. А выучишься - так чтобы дураком не помереть, путешествовать надо, землеобзор совершать, а как жеб - Ну в свою дудку дудят, как все. Али - тот левый крайний, он, когда расходится, утверждает, что вообще учиться не надо, и даже Насер, если хочешь знать, тут неправ, а дорога, блин, всему научит. Саид, подумав, добавляет, что технику снимка надо, конечно, освоить, но главное - интуиция. То же и Али-баба: не будет вдохновения, так ни к чему тогда и грамота.
          А школяр-то, небось, думает:
          - Шалишь, Европа! Сами вон учёные, а нас, третий мир, в дураках держать хотят, чтоб мы не в третьих, а в шестых мирах у них всю жизнь бегали, ослам хвосты крутили. Не пройдёт!
          А тут ещё Али-баба про Группу Сорока его расспрашивает, что там у них за пещера и какой-такой главный. Чуть заикнулся - мальчик замкнулся. Обиженный, знаешь, вид принял. На какую-то хату показал: сюда зайдите, здесь тоже интересно. Ну что там в хате: семья большая, братья сбежались, один в Париже бывал, по-французски "умб o " разговаривает, в смысле " un peu ", в смысле чуть-чуть и притом с акцентом. Али-баба с ним по-французски полопотал, Али с хозяином кальян пососал, Саид по стенке аппаратом, как пылесосом, прошёлся. Что на стенке? Много чего. Во-первых, раис Мубарак на плакате, а как же. По цветистому розовому лугу сам в тёмных зеркальных очках шагает - утро, так сказать, родной земли. Потом на фото юноша конского типа - у арабов, навсегда во сне запомни, чтоб от зубов отскакивало, три типа лица: верблюжий - это большинство раисов и шейхов, ослиный - как у наших извозчиков, ну и конский, романтический (и террористический). Спросили, кто такой, а мамка пожилая, в платочке, заплакала. Сынок это наш, погиб он. В горы с Группой Сорока ушёл, думали, семью обеспечит, нас на старости поддержит, но - иншалла! Им-то что, их всегда сорок, другого взяли, щель залепили.
          - У них как во Французской Академии, - поясняет тот, что в Париже был, - один выбыл, другой прибыл, бессмертные!
          Дальше на стене - Париж, Нотр-Дам, ну его ты, конечно, знаешь, пузом потёрся, себя показал. А перед Нотр-Дамом этот самый "умб o " стоит, тоже себя показывает, серьёзничает с немолодой француженкой, что язык ему читала. Потом ещё фото: шейх престарелый, всего села прародитель, серую бороду выпятил. Потом табличка медная, а на ней "бисмилла Рахман Рахим", ты не понял, но так сразу не прочтёшь - извилистая каллиграфия. А направо повыше - котята пуховые, мордатые, точно такие у Музы в комнате висели. Что там она сейчас? "Хороводится с кем захочет за шесть тысяч отсюда вёрст". Не шесть тысяч, меньше, но от этого не ближе. Да ладно, мне-то что. Она у нас девушка простая, так пусть развивается. Сказала однажды: "Женщина тем образованнее и культурнее, чем больше у неё любовников, вот!" Что ты думаешь, простая, но мудрая. Дело своё туго понимает. Ну, Инеска в книжки уткнулась, и так эрудированная. А как это я на них съехал? Проснулся бы, что ли, Виктан, придал бы направления рассказу товарища. Не? Тогда продолжу: стадион какой-то стаэтажный на стенке, толпа сидит, болеет. Болезнь у них такая - болеть. Ты как, футболистами пока не промышляешь? Ну да жизнь ещё не завершена - иншалла, конечно. А дальше сократимся умб o , дело не в стенке, тем более, что у нас ещё другие стенки ждут упоминания. А вот среди сбежавшейся родни какой-то молодой и несомненный мент появляется. Не в форме, но я их в любом штатском как-то унутренне ощущаю, хотя, казалось бы, законов до последнего времени особо не преступал - за неимением у нас никаких особых законов. Входит и представляется, представляешь:
          - Я Мухаммед.
          Ага, Мухаммед, а я думал, Никодим.
          - Провожу вас немножко, а вы скоро в Луксор? Надо до вечера успеть, тут после заката иноземцам не рекомендуется, - так примерно.
          Ну ещё до того заката - ведь только полдень с небольшим. Это школяр его навёл, чтобы секреты здешние от нас охранять. Стал охранять, что ты думаешь! Сунулись в начальную школу - мечетно-приходскую как бы, - классы можете снимать, а учащихся - лля-лля!
          В ещё одну хатку пожаловали - на женской половине и аппарата не вынь, ныззя! Словно как бы это не аппарат, а что другое. Хоть сами бабы и не против, но - ныззя! А ослов с козлами - вот это всегда бала шакка , за милую душу то есть. Но сколько ж можно щёлкать одну скотину, тем более, что Гурт в Луксоре к ветеринарам уже наведался. Да не лечиться, что за тупая юмористика десятого сновидения! Все, хамдулилла, здоровенькие, а лечебный процесс посмотреть и поснимать всё-таки интересно. Эту ветклинику англичане открыли и денег за услуги не берут, а то тут у нас, как ты понимаешь, у млекопитающихся никаких прав, одни обязанности. А у человека и того нет, в смысле - даже без обязанностей как-то обходится. Тем более по отношению к бессловесной братии. Которую тут поленьями лупцуют, а животное только око косое повыше закатит и чуть-чуть шаг ускорит, но именно чуть-чуть. Да ничего мне не жалко, и не надо там сквозь храп насмешливо фыркать, это британцам жалко. Денег не берут, потому что бедняку тутошнему дешевле забить меньшого брата и нового купить. Добрый народ, но грубый. У вас в Укрании тоже грубоватый, но не добрый, а уж в Московии - опять-таки у вас - конечно, построже: как дадут прикурить… Но не в том дело. Рациональное зерно, как ты говоришь, укатилось куда-то. Да, ветклиника. Возле базара сначала мухи сгущаются, потом стенкой отгороженый двор и вход через арку. А под аркой с двух сторон два плаката висят. На левом основательница - леди Мэгги - свою заверяет покойную пегую пони Пэгги, что хозяйка и подруга, мол, выполнит её предсмертную волю и откроет госпиталь для развивающейся живности третьего мира. А на правом, тоже по-английски, десять просьб коня к хозяин y : дескать, не лупи меня по чему попадя - место выбирай, кормить-поить не забывай и не нагружай сверх меры, как Миша Витька. Тому-то всё равно, он дрыхнет, зараза, а конь о четырёх ногах, но и то, бывает, ошибается. Вот их во дворе и поправляют, подковывают, зубы рвут, лечат, короче. А в нишах совсем хворые стоят, стационарные, больше всё ослы. Один маленький, тощий, такой доходяга несчастный, что Саид его даже снимать не стал, сказал - не этично получится. Да и не эстетично - по всему телу пациента полоски небрежно выбриты, аж до мяса… Да не жалко мне, не шелести. Вообще, я не про то хотел, я про народ. Где мы сейчас, в эль-Курне кажись? Плесну-ка я себе, не возражаешь? А то голова стала тёмная.
          Идём, значит, по селу, а чурка лягавый всё "ныззя" да "ныззя". Смотрим - домик одноэтажный, казённого типа, кругом народ толпится. Пошли в Гурте догадки, типа предположения: управа местная? клуб, может быть? красный уголок мусульманский? Спросили мента, он отвечает: "ферма". Снимать её, ясное дело, ныззя, а подойти можно. Даже войти внутрь разрешил, но понятнее там не стало. Толкутся в предбаннике арабов тридцать, галдят, а дальше стенка с окошком. Вышли с горя, а мент спрашивает, почему так скоро. Вот там как раз можно и подольше посидеть. Тут Али-баба ему: "Хал хаза зиндан? - кутузка это, что ли?" И тот радостно хохочет: молодец, догадался, вот видите, тем более пора вам в Луксор! А то места тут глухие. Нет, возвращаться не стоит, а я вам дорожку покажу интересную, между скал, видос - ты шо! Вон на тот холмик, видите, а дальше по тропке вниз. Даже храм Хатшепсут оттуда чудно видать.
          Переглянулся Гуртик - и тронулся единодушно в дальнейший поиск на жопу приключений. А солнышко-то сверх плана усердствует. Даже домой, в зиму, захотелось на пять минут. Али-баба, вижу, башку арафаткой обвязал, а шнобель-то в трещинах, как местная почва. Али - тот в Африке уже десятый, что ли, раз, так привык, солнечной ванной наслаждается. У Саида температурные рецепторы вообще в глубокой атрофиии, зрением живёт. А отец Иоасаф, как я уже ощутил, живёт внутренней молитвой и практически не нуждается ни в пище, ни в отдыхе, ни в тепле, ни в прохладе, а полный такой и розовый - от одной благодати. Так размышляя, встащился я за всеми на холмик, сказать бы - на перевал, стал спускаться - опять-таки за всеми - по тропке между скалами, откуда всю Нильскую долину видно бы, кабы не дымка полуденная. Если сгустится - получится тьма египетская, слыхал? Может, и слыхал, да проспал. А если спуститься - в храм-музей Хатшепсут попадёшь. Только как спуститься? Крутовато как-то стало. И безлюдно. Стоит, правда, каменюка, под ним в тени сорокаградусной отбившаяся кореянка сидит, хрустики картофельные из пакета улопывает. Ещё каменюка тенистый, раскидистый встретился, под ним юная парочка - Лейли и Меджнун, типа Ромео и Джульетта, так понятнее будет. Поспускались ещё минут пятнадцать - и биздец, типа гаплык. Обрыв. Ну вот мы с тобой - порознь, понятно, - пустые рукава, ну русла пустые осматривали из самолёта, так если такую топографию, блин с хреном, на попа поставить - как раз такой стенд получится. Были здесь когда-то и реки, и водопады, но… Если в кране нет воды, то и ни туды,и ни сюды, так? О, хрюкнул во сне одобрительно, близкое почуял, хоть я и не про то. Покрутились мы на этом месте под солнцем: впереди - обрыв, назад лезть - облом, слева - вообще ничего нет, а справа ещё одна пещера историческая. Решётка, а за ней темным-черно. И дощечка с надписью по-арабски, отец Иоасаф и Али-баба хором рявкнули, что вход воспрещён. Да это и так ясно, потому что к надписи череп с косточками художественно пририсован. Пугают, понимаешь, чтобы не потянуло никого войти туда, в историю.
           
          Lupus et Agnus или Давид и Голиаф
           
          Это знаешь: вышел как-то на улицу один представитель ненашей национальности, ну из любимцев твоих, Бройлеров. Вышел, идёт, а навстречу - КГБ! То есть по дороге пройти надо мимо здания КГБ. Серое такое, страшное, окна бельмами занавешены. Дверь громадная, тяжёлая: придавит - мокрого места не оставит. Ускорил шаг Додик, чтобы не втянуло туда, а всё-таки любознательно - глазом чуть-чуть покосился, как, знаешь, еврей может, а на двери табличка: "Посторонним вход воспрещён". Засмеялся тут Давид, даже остановился на секунду. Она-то и стала роковой, но дело не в том. Дело в его последних словах: "Вот весёлые люди: да хоть бы написали "Добро пожаловать" - какой кретин бы туда попёрся, ха!"
           
          Так и в эту тёмную историю мне соваться не захотелось, жизнь уже и так была темна.
          Али с обрыва череп свой длинный египетский свесил, экстримом потенциальным любуется. Он ведь экстремал, джип на крышу подымал. То есть он за рулём сидел и по стенке въезжал на многоэтажку, в балконы врезаясь, между форточками петляя, а к джипу трос привязан, на крыше закреплён, то есть его, кажется, Али-баба держал зубами, на том и зубы потерял. А может, и не на том, он мне не докладывал. Вообще, просьба всех не так уж безоговорочно доверять всему, что я излагаю, а то мало ли, вдруг тут где-нибудь кто-нибудь с диктофоном сидит, а потом доказывай, гамал ты или не гамал. Ну ты врубился, всё это прежде всего трёп, а уж потом истина в последней инстанции, как другой тёзка мой выражался, запятнанный президент Союза.
           
          Диалог об общечеловеческих ценностях
           
          Я тогда аж по экрану хлопнул от восхищения - спрашивает Горбачёва американский корреспондент:
          - Как вы относитесь к нашей - американской типа - литературе?
          - Ну, - не задумался Михаил Сергеевич, - ценим, уважаем. Хорошая литература, одна из выдающихся мировых литератур.
          А тот не отстаёт:
          - А какие американские писатели вам нравятся?
          - Ну я, - тут уж призадумался, но не очень, М.С., - ценю, уважаю. Выдающаяся литература. Интеллектуальная, вот. Но знаете, в последнее время меня всё больше тянет перечитать нашу отечественную классику.
          А тот, невгамонная худобина - привет тёте Зое, или, как интеллигентно высказываются мои филологи, "оказался столь неотъёбен", всё спрашивает, знать ему это надо:
          - А какой ваш любимый наш писатель?
          - Ну, - рассердился уже на непонятливость М.С., - мы ценим, уважаем. Замечательные писатели, выдающаяся литература. Но, я сказал бы, это ещё не истина в последней инстанции.
           
          Во мастер! Молодец! Это высококлассический образец трёпа, экстрасенсорика родного слова - учись, Миша Чванов! Так что ж - их в спецпартшколах на это натаскивали, а я типа самородок. Уже в Нетрадичке учился, а всё пациентов: "ложите голову" - приглашал. Ага, ты проснулся на миг, спонсор попойки, так остановись, мгновенье! Скажи-ка, свежая голова, как правильно по-русски сказать "ложите голову"? Не, не ложи её на стол, отвечай! Как это "так и будет"? Я ж тебе не армянские загадки загадываю. Да Али-баба палача с топором не послушается, если тот к нему так обратится! Учись, пока живой: ложить в русском языке можно только … , зато на всё подряд, а "словить", кстати, только кайф, но эх! - не от всего. И опять-таки, кстати: продолжим насчёт родных языка и литературы. Свесил, значит, Али над пропастью череп, там смутно видны плиты храма Хатшепсут, туристы тараканами шастают. Свесил и стихи скандирует патетически:
           
          Всё, всё, что гибелью грозит,
          Для сердца смертного таит
          Неизъяснимы наслажденья,
          Бессмертья, может быть, залог,
          И счастлив тот, кто средь волненья
          Их обретать и ведать мог.
           
          Это, чтоб ты знал, Пушкина сочинение. Пушкина ты должен знать. Знаешь? Не "ну", а назови его три любых стихотворенья. Итак, первое? Про старушку? А точнее? "Ты жива ещё, моя старушка" - так! Второе? Чего? Что я там в пустыне пел? А что я пел? "Когда фонарики качаются ночные"? Не, соберись! Ах, "Выхожу один я на дорогу в старомодном, ветхом шушуне"! То-то! Теперь третье? Ну если с третьего класса как сейчас помнишь, так продай, не стесняйся. "Лукоморья больше нет" - уау, первая премия! Всё, двигайся мгновенье, ты обыкновенно - в смысле, куняй, Витёк.
          И вот смотрит Али вниз, Пушкина вспоминает и вдруг углядел что-то:
          - Эй, товарищи, а там ведь - метрах в десяти книзу новая тропка начинается. Давайте-ка дедка за репку уцепимся и постепенно на неё спрыгнем. А там уж пешком пойдём.
          Мне это, конечно, напомнило, как Василий Иванович с Петькой с парашютом прыгали.
           
          Неприметный подвиг
          Десять кэмэ до земли:
          - Василий Иванович, дёргать?
          - Рано, Петька.
          Пять кэмэ:
          - Дёргать?
          - Рано.
          Три кэмэ… Ну и тэдэ. Наконец, до земли три метра:
          - Может быть, я всё-таки дёрну, Василий Иванович?
          - Да перестань, Петька. Ты что с трёх метров без парашюта не прыгнешь?
           
          Мне напомнило, а другие:
          - А что, попробуем!
          - Только (это Саид осторожничает) чур сначала аппаратуру спустим и в сторонке сложим. Если сами расшибёмся, так хоть камеры уцелеют.
          Сказано - спущено. Сел отец Иоасаф на край, ноги низко свесил, Али по нему слез и за могучие иеромонаховы щиколотки ухватился - висит. За ним Али-баба, потом я - и знаешь, понравилось. Кто-то изнутри меня на себя руководство принял. Висю… Вишу, короче, и как раз три метра до тропки не хватает, как у Чапаева. Сверху мне команда передаётся:
          - Два, три, ноль - пошёл!
          Изнутри: "Разжать руки!" Разжал - бух. Что ты думаешь? Стою точно на тропке. Не сорвался! А Саид с обрыва уже аппаратуру по одной вещице спускает через товарищей, и каждый на одной руке висит, а другой единицу аппарратуры ниже передаёт, а ты как думал? А я всё это принимаю и аккуратно на тропочку складываю, сам за живот держусь. Ну, ты, как всегда, глупо фыркаешь, совсем не то, а ремень ощупываю, не вылетело ли кое-что. А потом и сами как-то там попрыгали. Али-баба мне на спину, Али мы вдвоём поймали, для Саида отец Иоасаф нам рясу сбросил, растянули, а сам отец Иоасаф как-то замедленно, даже торжественно, подобно аэростату, притропинился. Во как бывает в мире нетелевизионного экстрима! Чешем дальше под горку, солнцем палимы, все возбуждены удачным фокусом, над ментом деревенским смеются, который, небось, пошутить над нами хотел - так на ж тебе, Анискин-баба хренов!
          - Хороший народ, открытый, сердечный, - высказывается Саид, - клянчат, конечно, бакшиша бесстыже, так это ж по бедности. Высокая родительская смертность переходит в малолетнее попрошайничество. А вообще - как этим буржуям не стыдно теперь натравливать всех христиан на всех арабов! Государство, конечно, полицейское, но люди-то добрые, честные… Толчёшься целый день в толпе - никто в карман не лезет. Вечерами в глубочайших трущобах - никто не хулиганит, не дерётся…
          Арт-директор всё хмурится:
          - Так-то оно так, да не вполне!
          - Что именно - так? И что - не вполне? - интересуется Али-баба, уже, кажется, готовясь к новому туру словопрений.
          Тут Али всё и сформулировал до того по-безобиняковски, что и спорить стало не с чем:
          - Так - что государство полицейское. Да будет вам известно, господа-товарищи, в Александрию и Каир мы не едем. Историк Самир, который обещал встретить нас, устроить и снабдить материалом по интересующей нас теме…Покосился на меня, помолчал секунду - и дальше:
          - Обещал. Но не встретит, не устроит и не снабдит. Я позвонил ему вчера вечером и услышал: "Обстоятельства изменились. Прошу мне больше никогда не звонить. Есть серьёзные проблемы". И, что подтверждает наихудшие догадки, - заблокирована моя электронная почта. И, может быть, именно сейчас через Самира пускают переменный ток в местном гестапо. Вот вам полицейское государство. Его чиновники никогда не поверят в наш чисто художественный интерес к загадочной, до сих пор не перевёрнутой странице истории арабского мира, - и вот так на меня покосился. И чего скрытничать? Я давно всё понял: готовит Гурт книгу о Группе Сорока, ну так я ж не против. Самому интересно про веками недокаранную горную братву. И прибыл бы Гурт теперь, через год, я бы сам снабдил их материалом, а что там Самир в Александрийской библиотеке о жизни родного народа знает? Ещё мало их, либеральных очкариков, сажают, а вот при товарище Насере порядок был. Народ, я пришёл к выводу, любит крепкую руку, а распускать нельзя!
          - Так что, - продолжает Али, - исходя из сказанного, завтра нам светит не Луксор - Каир, а Луксор - Хургада. И домой!
          Подавленное молчание, а он дальше нагнетает:
          - А "не вполне" - это насчёт здешней честности. Из моего зелёного футляра ушли в неизвестном направлении 240 безусловных денежных единиц. Обращаться к Гиргису и устраивать разбирательства в его штате не хочется, да и бесполезно. Значит, скидываемся, что у кого осталось, и летим домой.
          Молчание всё подавленней. Храм Хатшепсут остаётся далеко справа, тропинка всё горизонтальнее, и вот уже мы на шоссе (носы красные, шузы белые), и мастерские кругом с кошками да бегемотами, стены расписные, красочные, но не без ржачности - например, жених с невестой рука об руку идут по стене, а перед ними стрелка и буквы WC . Травоядные на стенах пасутся, хищные сзади к прыжкам изготовляются, девки воду несут, парни овец пасут, самолёты к минаретам в Мекку летят. То тут, то там чёрный квадрат Каабы - приезжай, Инеска, посмотри и не умничай "Малевич-Шмулевич". Она, кстати, сама типа девушка еврейского типа, хотя в семье их нет, это от интеллигентности или вообще от рыжести. Что ещё на стене? Петушок хвост бараньим рогом изогнул, курочка, ну в общем - "и творожок, и петушок, берём, девотшкы", как одна торговка зазывала на мостике Птичьем, что ведёт на Русановку.
          А здесь - пыли белёсой с воздуха не сморгнёшь, сидим под чайной какой-то фанерной в полутени, отдыхаем.
          - Вы бы литературным творчеством пока занялись, - подстёгивает фотограф сочинителей, - а жара спадёт, дальше пойдём. Епископа упустили, так хоть по деревням покрутимся напоследок.
          Творчеством так творчеством. Достал Али из того самого футляра компьютер компактный японский, с японского пинчера ростом… Помнится, вечером как-то в Луксоре сидели так вот на улице в открытой кофейне и в этот самый японский слова заносили. Вокруг толпа вращается, в целом соответствующая добросердечной Саидовой оценке, и вдруг японец одинокий, не то кореец, самурай, бля, пеший по пешему чешет, потерянный такой, как инопланетянин. Или просто как будто в пустыне заблудился. И видит внезапно японец компьютер, оживает мгновенно, глаз уголки осмысленной слёзкой сверкают, всё вернулось - и жизнь, и любовь! Знаешь, как хан половецкий травку емшан покурил, или даже просто понюхал? Не знаешь, это понятно, а непонятно, откуда я знаю. Непонятно, но уже привычно. Слушай сюда.
           
          Легенда о емшане
           
          Такой народ водился когда-то в наших степях - наших, в смысле ваших, ныне восточнославянских, - половцы. С предками нашими (тут уж точно нашими) воевали, но и торговали, и смешивались, и вообще, Витяй, не исключено, что среди этих самых предков тоже половцев навалом. Почему "опять какие-то крокодилы"? Я ему серьёзный исторический эпизод, а он только и знает про своё хищничество и пресмыкательство. Ну, не без того, были они нрава отчасти крокодильского. Налетят, разорят, поубивают, поимеют - и домой. Опять тихие, опять скромные, овечек стригут. Лошадок в ночное водят. И поют, и пляшут. Как в опере "Князь Игорь". И так до следующего набега. Ну, эти набеги, в конце концов, наших славянских предков достали. И князь Владимир Мономах так этих половцев отзвездовал, что главный хан с Донца убежал на Кавказ. И скрывался там среди чеченских боевиков, а точнее сказать, в Абхазии. Море, фрукты, климат мягчайший, сам понимаешь, всесоюзная здравница. Шашлыки, чебуреки каждый день, Эркацители там, Киндзмараули, а в степях - там что? Одни суслики с хомяками, половецкий деликатес, волк u позорные, лисицы брехливые. Потому брехливые, что брешут на червлёные щиты, съел? Опять же ветер, зимой буран заметает, летом засуха почти как тут - короче, непросто там выжить. А в Абхазии хану нравится, на солнышке хан плавится, в море купается, виноградом окормляется, с дэвушками забавляется - в общем, оздоровляется. И акцент у него кавказский пастэпэнно паявляется. Так проходят двадцать лет. Проходят - и вдруг нашего славного князя Владимира Мономаха не стаёт. Пишет он своё знаменитое завещание ("Як умру, то поховайте", знаешь) - и не становится его больше. А значит, снова - русским лажа, половцам шара. Оживают как тараканы, к новому набегу в открытую готовятся, старого хана домой зовут. Приехали к нему делегацией в Сочи-Гагры, смотрят - сидит пахан в папахе, винцо сосёт, чебурек жуёт, Родину забыл. Ему про родные степи, про журавлей на берёзках, а он, падло: "Чого я там не бачив?" - да ещё подчёркнуто с кавказским акцентом. Значит, не дрогнуло сердце. Тогда командированные ему хором песню народную спели "Ой, ты степь да степь широкая" и половецкие пляски из "Князя Игоря" исполнили - куда там! - "Э-э, хлопцы, у нас на Кавказе и пляшут ритмичнее, и поют музычнее, и голоса зычнее". Опять не дрогнуло. И тогда, как последнее средство, специальный уполномоченный вручил хану пучок емшану, травы степной. А кто из половцев емшан покурит, у того пробуждается тут же такая, как один галичанин сказал, "несамовита національна самосвідомі c ть", что не успел хан даже затянуться, только понюхал родную травку, - и дрогнуло сердце, и слеза патриотическая его прошибла. Скинул папаху, взлетел на коня, свистнул - и умчался домой, в дикое поле. И кончилось это для нас, конечно, плохо.
          Но рациональное зерно рассказа не в этом, а в том, что если бы ты, Витёк, или кто другой, привёз бы мне чего-нибудь такого о Родине возбудительного, - но ты не привезёшь, да, может быть, и нету теперь ничего такого. Хотя Украина, это точно, страна запахов, всё там густо, жирно, чернозёмно - живёшь, как в борще купаешься. А здесь - точно сухую сауну принимаешь. К делу. Раскрыл, значит, Али машинку, и вот что писателям туда
           
          стена наговорила
           
          Большая стена с крохотной дверцей. Вместо окон - цветная роспись. Здесь и пальмы, и львы, и реки с крокодилами. Один разлёгся посреди потока, словно мост. Другой - вдоль, как на узкой кушетке. По берегам плещут светлыми ладошками бурые павианы.
          Вот две девицы-сестрицы месят в мисках тесто, точно подушки взбивают - трудятся, хмурятся, не улыбнутся, - третья стоит поодаль, на пальмовый ствол оперлась, глядит на работниц и смеётся. И написано рядом: "Астарахат астарахат аламат", то есть "погуляй, погуляй, да и поработай".
          А там - лань толстобокая, как пирожок, шею запрокинула, с дерева листочки сощипывает, осклабилась-расслабилась, беды не чует. А позади-то львище стоит, ухмыляется. И того не знает, и ты не видишь того, что за кустом густым охотник засел, только ноздри двустволки выставил. Но есть и на охотника управа. Тучка над кустом нависает, на тучке только два слова чернеются: "Аллах акбар". Вот так и в жизни. А что, скажешь - иначе?
          Дальше - гляди. Сидит Али на земли в пыли, колесо перед ним крутится. Он длинный нож о колесо точит, сам посмеивается загадочно. На кого, парень, нож остришь? - "Иншалла, там видно будет".
          А вот ещё, где быть бы окну во всю ширину - два больших кувшина один на другой поставлены. Да нет, что бишь я: который нижний - то не кувшин, то девушка в платке, а вот верхний, на голове её, так то кувшин, и вода над ним шапкой держится, и сама водоносица над водой стоит - пучится поток, пенится, играет, из крутых бережков струи ручьёвые в реку катятся.
          Отвернись от стены - кругом песок, щебёнка да пыль белая, алебастровая, - а чему ещё быть под отвесным огнём полуденного слепила? Вот как возмечтал человек о воде - кружкой не напьётся, кувшином не утолится, Нилом не зальётся. А по воде утки-селезни плывут, рыбки плавниками машут. Спрашивает утка рыбку: "Куда мы плывём, не знаешь? И зачем на воду спущены?" Отвечает утице мудрая рыбица: "Я бы три дня и три ночи подумала и тебе бы, хабибе, ответила, да обеих нас накроют сетью ещё до вечера. Сковородка тебе всю правду скажет". Не забыл ещё девушку с кувшином? Несла она, несла влагу в дом - а дом от потока не близко: за рощею пальмовой, за холмами песчаными, за тропами львиными, за пустырями шакальими. Шла-несла, утомилась, головою склонилась, спал плат, поник взгляд, коса расплелась, вода разлилась, разбился кувшин. Вот так и в жизни. Что, скажешь, иначе?

           Продолжение>>>>>

Содержание: ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСКАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

ГАЛЕРЕЯ ЕГИПЕТСКАЯ