Весна египетская

            3. Луксор

            ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

Галерея египетская

Галерея египетская          Выбираемся за ворота, чапаем через мазутное болотце сквозь автозаправку - такой оригинальный у Гиргиса вход, на бульварчик вычапываем, где уже наилучший в здешних сутках час начинается. Ветерок щебечет, пальмы курлычут, детишки над спортплощадкой с мячом в пыли порхают, слепило с небес пригревает пока умеренно, и всё это так именинно-сердечно смотрится. Вдруг арт-директор словно вспоминает что-то (мы-то с тобой, Витёк, догадываемся - что) и - "идите, а я догоню" - в комнату возвращается.
          "Макабр - кладбище! " - радостно приветствует словесник Али-баба знакомое ему басурманское слово на длинной красной стенке (всю жизнь ему такие слова попадаются!). Саид-фотограф выходит из обычной задумчивости и ко входу стремится: мы, дескать, ценим разруху, сухую глину и прочее настоящее, так что нам туда по адресу. А там малолетние покойнички с косами стоят и тишина… Ну не совсем тишина, а скорее жизнерадостный галдёж и щебетанье:
          - Папа финита, мама финита, гив ми презент, гив ми паунд, тут лежит старый шейх, его вотызъёрнейм Омар…
          Саида подхватывает мальчик лет девяти и в склеп, как муху паучок, увлекает:
          - А тоже здесь лежит шейх, его вотызъёрнейм Усама, гив ми пень (в смысле "пен" - ручку; тут они все, когда денег не дают, почему-то авторучки клянчат, грамотные, можно подумать - ой, пардон).
          Отца Иоасафа девица семилетняя за бороду тянет:
          - Мадам, мадам, гив ми бон-бон. Нот фор ми, фор май систер, - и на пацана показывет - оборжаться!
          А на бородатом худом словеснике мало-мальские гроздью висят:
          - Али-Али-баба, ты подарки нам принёс, добрый Али-баба? Бон-бон, пень, евро, паунды принёс, хабиби Али-баба?
          Тебя бы, Витёк, туда, богатого-тороватого - уж ты б их отшил. Вот, однако, и арт-директор вернулся. Ну как по-твоему, нашёл он утраченные? То-то. Вида, правда, не подал, но похмуривается, как здешнее небо пополудни. Отклеились мы от малолеток, аксакалам, что у стенки сидят, не дались и на набережную подались.
          Там фонтан "бил, есть и будет", как тот одессит говорил, вокруг фонтана медных восемь кошек - вот кто бакшиш не просит. Может, им и хочется, но дизайн не позволяет. Нил справа, бульвар слева, а за бульваром калешей рядов пять отдыхает. Видят нас, кричат:
          - Эй, поехали на маркет, там веригудпрайс. С каждого по двадцатке. Вас пять? Это всего - двести.
          Но Али сегодня особо жёстко торгуется: "Было 200 - станет 20, а не хочешь - откатись подальше". Ну куда ж тот откатится - так 20, а так - ни зуба.
           
          Из священной истории восточного базара
           
          На такую торговлю сам Аллах когда-то отозвался, а именно во время известной аудиенции, которую Он дал Пророку на небесах, ну, когда влага из кувшина не успела пролиться, ты ж должен знать. Тогда как раз устанавливали правила и о каждом пункте чисто по-арабски торговались. Например, заломил Аллах с мусульман аж по 50 молитв в сутки, Пророк упёрся рогом:
          - 5.
          Аллах ему на то:
          - 45 можно.
          А Мухаммед пророчески твердокаменно:
          - Хамса.
          Всевышний - 30, 20, а тот на пятёрке зациклился. А тут ещё Мойша (ну Муса, Моисей который) подзуживает:
          - Да какой 5! Скажи 3, он же милостивый, милосердный.
          А Пророк принципиально:
          - Только 5.
          Ну, на что Аллаху пятьдесят, Он же у нас принципиальность ценит. Количество не колышет, абы молились. Махнул милостиво рукой и рек милосердно:
          - Ну, нехай уже 5, но неукоснительно. Не то лля…
          Так с тех пор и говорят - торговаться по-Божески.
          Вдарили по рукам, один Мойша брюзжит:
          - Ой много, не так вы, арабы, торгуетесь.
          А сам-то? Помнишь, ждут Моисея евреи с Синая, волнуются, ой что ж это будет. Когда является:
          - Шалом, евреи! Ну, у меня для вас две новости - одна хорошая, с неё начнём: заповедей оказалось всего 10. Ура? Ура. Вы спросите, какая другая новость? И я таки вам отвечу: прелюбодеяние вошло!
          Так что кто у нас лучше торгуется, это ещё как посмотреть.
           
          Кстати, Витёк, о евреях. Как тебе кажется, если шесть таковых сидят за столом, то что находится под столом? Но-но, без пошлостей: 12 колен Израилевых. Не врубился про колени? Ну, извини: Книгу надо читать специальную, там про всё сказано.
          Грузятся все, значит (и отец Иоасаф), на бедную лошадку - зашоренную, раскрашенную, и тут Али замечает вскользь:
          - А с него не брать, он с нами - и на меня, конечно, показывает.
          А калешник ему:
          - Пусть так, а всё равно вас пять, - и на батюшку, - его-то два. А тебя как зовут, хабиби?
          Тот с горькой угрюминкой:
          - Константин.
          - Да ладно тебе! Язык сломаешь. Пока едешь, будешь Али.
          А тот и не улыбнётся:
          - Я уже тут второй приезд - Али. Не удивишь. Атё!
          И побрела кляча, на копыта безвыходно глядя, повлеклась мимо "Царства Крокодила", мимо "Тота-павиана", "Гора-сокола", "Анубиса-господина", "Нубийского Бриллианта", "Александрийской Певицы", "Аписовой Колесницы", "Гараннаховой Денницы", мимо "Английской Куин", "Герцогини де Брабант-Луксор", "Догарессы де Соль-Мажор", колёсных, винтовых, прогулочных, круизных тортовидных белосуетных буржуйских роскошеств, коими вся жёлто-зелено-голубая тёплая лохань от Абу-Симбела либ o Асуана аж до Каира с Искандерией Медитерранийской - вся заплыла-зацвела. И мимо (слева) белых, рыжих, конопатых, индиговых, шелковых, чалмоглавых, панамчатых, кругло-, узко-, углоглазых, сладкогубых, кислоротых гостей с Веста, который отсюда на все четыре стороны лежит в торжествующе-глобальном либерализме… Приехали, тпру! Нравится? Кораблей многовато? А я ведь список кораблей прочёл до середины только. Ладно, повторюсь: тпру!
          Слазим, расплачиваемся, извозчик пятёрку хочет на бакшиш, но не получает, припёк усиливается, корейцы толстые ходят, куксятся, англичане любознательно к тому-сему приглядываются, а перед вратами епископской резиденции с древнеегипетским крестом чугунным, у которого кольцо вместо ве p хней четверти, - перед резиденцией, говорю, синяя будка со стражником усатым, стоит - зевает добродушно. Чего не понял? Почему "будка зевает"? Стражник зевает, чудо ты нездешнее. А у будки пацанов с десяток трущобных, оторви да брось, к нам устремляются за известным предметом: "Дай миллиончик, миллионщик, у тебя же их много. Вот уронил один" И цап какую-то тень с земли, да и текать (якобы). Эти пап-мам до срока не хоронят. И не просто клянчат - заработать стремятся. С резиденцией спортклуб соседствует, и чувак намалёван, на музейную древность похожий: мышцы надуты, как аэростат, а головы - лля. Ну нема головы, и всё. Из пацанов самый крепкий тоже мышцу раздул, как мог:
          - Вот я какой хадид!
          - Говори правильно: "шадид" - Али-баба в Киеве на русском курсе много лет арабов говорить учил. Вот и здесь по привычке назидает.
          Мальчик легкомысленно рукой махнул:
          - Шадид, хадид - было бы здоровье. И в доказательство, что он таки хадид (или шадид, - как вы хотите, преподаватель), по мостовой на руках колесом прошёл, подкатился к Али:
          - Мы с тобой друзья? Даёшь бон-бон или пен - от друга приму.
          Али тоже в прошлом педагог: тех же арабов обучал, но уже латыни. И сейчас воспитывает:
          - Дружба не в подачках выражается.
          Вздохнул ребёнок недоуменно ("А в чём же?"), откатился в сторонку, за ним другие отбежали, потом все к нам обернулись и хором:
          - Велком ту Луксор!
          Слыхал, небось, не раз такое, Витёк, за вчерашний день? Так это не слоган, как в Европах, это от сердца. Первое слово, которое слышат от нас иностранцы: "Добро пожаловать"! Почему второе? "Бакшиш" - это междометие в знак непроизвольной реакции арабского организма на иностранца. Честное медицинское! К старости эта функция, как правило, атрофируется. А потом совсем угасает.
          Не то с филологами: лингвистические рефлексы у последних столь гипертрофированы, что блокируют любые спонтанные позывы. Например, пациент А. с пациентом А.-б. минут десять комментировали надпись на каменной таблице у входа в епископский дом. Да не иероглифами, а по-французски. Пациент А.-б. с непонятной для непосвящённых уверенностью утверждал, что текст, темой коего является построение данного здания при президенте Анваре Садате, содержит грамматическую ошибку в ключевом слове "й v к que " (епископ), представленном в тексте как " eveche ". В свою очередь пациент А. с необъяснимой настойчивостью возражал, что отмеченная коллегой орфографическая особенность является не отступлением от лингвистической нормы, а, скорее, раритетным рудиментом. Попросту говоря, избыточным архаизмом. Саид, понятно, в учёном диспуте не участвует. Он резиденцию в различных ракурсах осваивает. Подошёл, прислушался, ухмыльнулся, плечами пожал: "Хадид - шадид, чего уж там! Пойдёмте хоромы изнутри снимать". Отец Иоасаф выражает безмолвное одобрение. А на крыльце уже плюшечка подгорелая, моложавее возраста, путников в дом зовёт: "Монсиньор изволят отсутствовать, а дом для Божьих человеков всегда открыт". В прохладной прихожей на витраже святой Георгий (Гиргис, кстати) над змием прикалывается (да простит Аллах тень кощунства, но ведь как сказано!), а на фотографии - вот он, сам владыка, паству наставляет, вот он же с ветхим имамом экуменически богословствует так же упоённо, как мои филологи насчёт гиперкоррективных орфоэм. Потом часовня, она же кабинет. Образа, красками писанные, чеканные, вышитые. На столе его преосвященства между статуэтками Амона и Озириса - фолиант раскрытый. Полюбопытствовал отец Иоасаф - что за книга. Перевёл товарищам арабское название: "Древнеегипетские представления о бессмертии как почва для христианизации". Самого монсиньора магистерское сочинение, с четверть века тому написанное. И стеллаж с книгами: много книг, а всё одна книга. Какой Коран, чудило ты, зёма! Интересно филологам: буковки разбирают - арабскую крючковатую проволоку, ивритскую горбоносую изломанность, греческое витьё виноградное. Далее - литая логика латыни, готические ржавые зазубрины, китайская еловая дебрь с домиками лесничих, японские звёзды и морские ежи, корейская столбцами компьютерная сыпь, кхмерского малеванья малярийная зыбь, санскритская линованнная премудрость, кудрявых картвельских женственная цепь, армянской кузницы клещи и гвозди, - и самих коптов финиковы e грозди (или то глаголичная вышивка?), знойно-прозрачная амхарская хмарь, лютеранское ясное и строгое обличие, англиканское сдержанное величие и дальнейшее всесветное англоязычие. Вот полка новых переводов: научные, где все строчки многократно откомментированы; детские: школьные с вопросниками про личного Спасителя, дошкольные с весёлыми картинками, тинэйджерская анилиновая тина: комиксы с подписями, комиксы без подписей; ни картинок, ни подписей - для слеповидящих. Выбрал наугад отец Иоасаф том, раскрыл - ахнул:
          - Да воскреснет Бог и расточатся врази Его, гляньте: где у христиан о Боге "Он" ставят, эти срамники " He / She " пишут!
          Али-баба смеётся одним усом:
          - Это, батюшка, издание феминистов - освобождённая женщина Запада самочью самость среди самцов отстаивает.
          А мне, Витёк, эта "самость" один случай напомнила. Полуколлегу моего, челнушника по автомобилям, жинка интеллигентная за ворота попросила. И выразилась вскоре, что теперь-то наконец обрела свою самость. Довели это до сведения бывшего, тот сразу нашёлся: "Само собою самость, когда теперь сама осталась". Секунда ржачки - и… правильно, атё! - за нерушимость восточной семьи.
          По-русски? А то как же - и по-русски книга была, в Иерусалиме, правда, изданная. И по-украински - та из Мюнхена. Даже на языке редкостного народа карпатских русинов (знаешь таких?) имелась - в Канаде напечатали. А ты, я вижу, книгами заинтересовался - растёшь на глазах! Или на дрожжах - как правильно? Что-что? Не понял только, что за книга? Вот те раз! Ну что тебе сказать - загадочной души человек!
           
          Педагогическая баллада
          Знаешь, может, в Киеве на Жилянской третий интернат был специальный - для загадочных? Ещё детишки друг друга дразнили: "Он из третьего интерната", "Его в третий интернат переводят". Так вот, был там выпускной экзамен, комиссия пришла из гороно, тёти пожилые, на куличи фигурами похожие, только не сдобные и без изюминок совершенно. Предстал пред ними выпускник.
          - Как тебя зовут? - спрашивают.
          - Уа-а-ася.
          - А сколько дважды два, Васенька?
          - Не зна-а-аю.
          - Хорошо. Пойдёшь в пожарники.
          Другой идёт:
          - Как зовут?
          - Гри-и-иша.
          - А написать это можешь?
          - Шо-шо?
          - Ладно, будешь дядей милиционером.
          Третий подходит, в белой рубашке, при галстуке. Скромный мальчик с умными глазами. Сначала им таблицу умножения сказал, а там и таблицу логарифмов. И таблицу Менделеева. Диктант написал, да ещё и сочинение с изложением - и всё без ошибок, аж страшно.
          - Молодец, - тёти говорят, - в университет пойдёшь с золотой медалью. Да чего там - сразу в аспирантуру! Сейчас и направление выпишем. Фамилия ваша, молодой человек?
          - Шо-шо?
          - Ну, как зовут?
          - М-м-м, а я не зна-а-аю.
           
          Да, так я, кажется, догадываюсь, как того юношу звали: "Ви-и-итя". Э-э-э, да, Витя, ты окончательно спишь под мои переливы с колоратурами? Не окончательно? А только бесповоротно? Много проспал? Вот тебе и "не зна-а-аю"! Впрочем, оно и к лучшему. Вообще, всё что ни делает Аллах, - однозначно к лучшему. Вот, не застали епископа, а это стало стимулом для дальнейшего похода по Луксору и окрестностям, в результате которого похода я и обрёл настоящий семейный статус. Так что наша арабская " иншалла " не просто ваша "авось", как у некоторых, а исполнена премудрого упования - дай Боже! Это тебе примечание для общего развития. В ту минуту я этого пока не постиг. Стоял, скучал, думу тяжёлую отгонял. Так отгонял, что это стало заметно прозорливому отцу Иоасафу. Поглядел он в глаза проникновенно, покивал головой сокрушенно, промолчал покуда тактично. Засунул Библию в феминистическом переводе на полку.
          - Ну что ж, - говорит, - пойдёмте дальше: движение - жизнь, - И к смугляночке зак o пченной, - а скоро ли, дескать, вернётся владыка?
          - Не скоро, - та отвечает. - проповедовать пошёл, значит, до вечера ждать его не приходится, а если на левый берег, в эль-Курну, заберётся, так, может, и заночует в каком-нибудь благочестивом дворе.
          Я сейчас уже всё округляю, тогда по-арабски только начинал улавливать. И не всегда главное. Поблагодарил батюшка сестру-хозяйку (или кем она там епископу), повернулся к филологам:
          - Allons, mes enfants?
          А те оживлённейшим макаром о чём-то трындят, да уже не с филологическим уклоном, но с богословским видом. Вечная жизнь, загробные судьбы - слыхал про таких? От меня сегодня на калеши слыхал? Видишь, до чего я возрос духовно за этот год! Есть, значит, основания у человека задумываться. Ты, между прочим, просьба не хмыкать, а мотай это дело на что следует, такие основания могут и у тебя возникнуть. Лля-самах a Аллах y - не доведи Господь! Будем ли в аду, толкуют, а если будем, то с какой стати. И надолго ли.
           
          Мудрость молодого солдата
           
          Знаешь, салажонок один перед призывной комиссией призадумался (основания возникли). Оптимистически призадумался - зелёный ещё. Или возьмут меня в армию - я не знаю. Допустим, фифти на фифти, хамсуна на хамсуна, по здешнему. Если не возьмут, то и проблема отпала. Если возьмут, то тут ещё фифти на фифти - два выхода - или будет война, или не будет Если не будет, то чего там - отслужу, как надо, и вернусь. А если даже будет, то это ж ещё фифти на фифти - два выхода - пошлют на фронт или нет. Если не пошлют - то и слава Аллаху. А если пошлют, то и тут паниковать не стоит, это тоже фифти на фифти - два выхода: или я убью фриц a , или меня фриц. Если я фриц a , то наше дело малое - враг будет разбит, победа будет за нами. Если он меня - то и тут найдётся два выхода: или в рай, или в ад - фифти на фифти. Если в рай, то это же очень хорошо, а если в ад, то тут у меня есть два выхода - или я чёрта съем, или он меня. Если я съем чёрта, то биздец - делу конец. Если он меня, то тут остаётся только один выход - через задний проход. Стопроцентно однозначно!
           
          Ну вот так и наш филолог Али-баба оптимистически философствовал вроде этого. Сейчас я припомню его речь, а ты не сбей меня. Я потом, что непонятно, объясню. Итак.
           
          Рассуждение в порядке полуереси
           
          Природа обладает лишь подобием бытия, существует ограниченно - частично - относительно - прерывисто - иллюзорно. Страдание существует для внушения субъекту неиллюзорности объекта. Не менее от этого иллюзорного. Иначе говоря, природа принуждает себя как субъект ("я") признать действительностью себя как объект ("не-я"). Стремясь к бытию - действительности - осязаемости - тяжести - несомненности, природа мечтает о создании абсолютного страдания - ада, в котором страждущий уж никак не смог бы усомниться (попугать небытием), а тем более не смог бы позабыть о нём (предать небытию). Природа стремится создать ад. Природа значит - материальный мир, закон бытия - здешнего, конечно. Мы не экологи, хотя в общем сочувствуем, но не противополагаем природу - человеку. Стремится, стало быть, но пока не достигает цели. Может быть, никогда и не достигнет - не утверждаем. "Несовершенство мира - милость Божья" - сказал не чуждый Египту поэт Владислав Ремизов. Ну, что до Того, Чья милость - несовершенство мира, то будучи абсолютным бытием - абсолютным субъектом, "я" без "не-я", - Он не нуждается в ощутимых признаках существования, в доказательствах, в самоутверждении, ни в чём. Он просто есть. А вот ад - место или состояние, в котором Его нет. Следовательно, неправы те, кто предполагает в аду соблюдение какой-то "гуманности", отрицая огонь, смолу, червя и крючья. Конечно, даже всякое сколько-нибудь приличное человеческое общество признаёт, хотя бы того же приличия ради, что сажать на кол - нет такого права человека. Тем более, и без всяких прав, не вздёрнет никого на дыбу Бог, - но Бога-то в аду именно что нет. А значит… Значит, если люди на земле, - скажем так, порою, то чаще, то реже, - истязают друг друга, - между прочим, перед очами Бога, - то отчего бы таким безобразиям не совершаться там, где на зло нет уже никакой управы. Тож, - как говорил один батюшка в Козельце, - начуваймося, дорогенькі брати й сестри, шануймося та докладаймо всіляких зусиль, аби туди не загриміти, до того концтабору, бо бля-а-а… (последнее не из батюшки). И всё же… То подобие бытия, которым обладает (временно пользуется, положим) природа, даётся ей - известно от Кого. А там, где Его нет, - может ли вообще хоть что-то, хоть как-то, хоть еле-еле быть? Нэ может. Внимание: ад, в таком случае, даже не иллюзорен - его нет. Ни на мгновение, ни в каком месте и ни в чьём ощущении. Итак, не бойтесь, братия и сестры, не берите дурного в головы, острого - в руки - а поворотите эти самые головы, как подсолнухи, к Солнцу бытия, возденьте руки и "горй имеим сердца"! Так-то здоровее будет.
           
          Вот так и чешет. Игривый ум у человека. А ведь в отличие от того призывника уже вся борода в сединах, как рыба в чешуе. Ну, перед вечностью все мы салажата, что, не так, скажешь?
          Вступает Али, серьёзный и хмурый, и мы с Виктором хорошо знаем почему:
          - Я слушал тебя весьма внимательно и удивлён легкомысленному отсутствию свойственного твоему поэтическому и филологическому мировоззрению трагизма. Пару лет назад в Кейптауне, ну, в повести "Вокруг Бледной горы", ты как будто бы утверждал совсем иное, или то мне пригрезилось сквозь малярийный туман? А сейчас идёшь на софистические уловки, дабы оправдать неожиданный и недостойный компромисс с так называемой явью…
          - Всякая явь от Бога, кроме, быть может… - призадумывается вдруг Али-баба.
          - Знаю, знаю. Помню, как вчера в туристском квартале, вошли мы с из раскалённого песка с асфальтом в прохладный магазин, и как ты с облегчением скинул с головы арафатку…
          - И увидел себя внутри строя окошек, где громоздились ледниками горы, бушевали морские смерчи, раскатывались скалистые пустыни, трепетали влажные утренние сады, полыхали камины, пучились рыжие рыбы и вылетали из часов кукушки…
          - И вдруг сам кукушкой выскочил, позабыв арафатку, назад в сухой расплав африканского дня из кондиционерно-виртуального рая, где нельзя выжить. Велетел с лицом, передёрнутым гримасой брезгливого ужаса. Это оттого…
          - Что в магазине компьютеров я увидел сквозь окна дисплеев ту самую недействительную адскую явь…
          - Вот именно - недействительную, - вступает фотограф, - это как цифрофое фото: очень похоже на правду, но ещё больше - на пластмассовый муляж. Это не то, что настоящее отображение на живой плёнке.
          - "Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастанья и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не подозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся". И это явь, и она от Бога. И это ли не ад, судить себя за содеянное? Сказано: не суди. И сказано же: возлюби ближнего, как самого себя. И как не твоё дело судить ближнего, не твоё же дело судить себя самого. Ибо ты не знаешь, для чего тебе послано искушение. Сам же говоришь, что ад иллюзорен. Возложи труды свои на Господа, молись усердно и не печалься ни о чём. Тут смирение. Посуди, сокрушение о лихих семенах откуда у Гоголя? А "из какого сора…" - тебе ли, стихотворцу не знать? И о том, что трагическое мироощущенье растёт не из смиренного и мудрого упования на безграничную милость Создателя. Ведь не от маловерия Николаю Васильевичу "страшно!.. Замирает от ужаса душа при одном только предслышании загробного величия и тех духовных высших творений Бога, перед которыми пыль всё величие его творений, здесь нами зримых и нас изумляющих". Нет уж, будь, пожалуйста, последовательным, не теряй отчаяния. Иначе тебе придётся отменить "Впереди ещё ада непочатые бдят времена" и многое другое. Сама присущая бытию (по твоему свежему мнению) справедливость требует от всякого существа расплаты за обозрение земли. Расплаты слепотой, теснотой, немотой, неподвижностью, безмыслием, и что у них есть ещё там - у неё то есть, у смерти…
          - Не согласен, - не по-Божески это, требовать уплаты с неимущего. Невозможно такое приписать Полноте Бытия - взыскивать с нищего его последние медяки. Да ещё, заметил бы я в скобках, за такое удовольствие… Прошу прощения, вышел из образа: непривычно всё же. А что касается моих прошлых высказываний, то мало ли… Пересмотрел. Пришёл к светлым выводам: что хорошо, то хорошо и кончается. А так как явь прекрасна, то последствий от неё я жду теперь только самых радужных.
          - Не тебе объяснять, - сдержанно кипятится Али, - что так называемая явь - всего лишь явление ( Erscheinung ) бытия, но отнюдь не его Wesen (сущность). Явления мелькают, их пестрота образует радугу. Но станет воздух суше, как в этой стране, например, и где они, радужные перспективы? Другие пойдут явления. В пустынной зоне спроси: где тут явь? - "Я за неё!" - скажет мираж. И тот юродивый оптимизм…
          - … is the best way of thinking (cмерть люблю английский!)…
          - Ещё бы! Он, как и ты с некоторых пор не различает яви и действительности: всё тупо именует reality . И до какой бы смерти ты ни влюбился вдруг в английский, а словеснику и славянину негоже замазывать факт языка…
          - …который, собственно, и есть reality : явление и явь суть явления (или явь) одного порядка.
          А Саид левым глазом хитро отцу Иоасафу подмигивает, а правым сквозь объектив оценивает выразительность вида спорщиков и - щёлк: "Готов снимок для дембельского альбома. Главное - подход к объекту, то чувство, которое есть в снимке. Или нет его в нём. Тогда это будет этнография, если снимать араба, география, если пустыню или порнография, если… простите, батюшка. Но это не будет фотография. Потому что сущность явления ускользнёт. Ну что, движемся?
          - Движемся, только благословите и мне добавить два слова, - тихо проговаривает батюшка. - Вот вы тут спорили и, как всегда в спорах бывает, съехали на другое. Ну её, философию, а вот первая тема - о загробной судьбе - в самом деле вечная. Много об этом сказано. А я, смиренный Иоасаф, одно могу добавить: всех Господь помилует, да не всякий милость эту примет. Врата ада, говорят, заперты изнутри. А мы… всё же молимся раз в год "о иже во аде держимых". Стало быть, есть и на них надежда. Что тут думать? Наше дело - послушание земное исполнять, стяжать дух мирен, да спасутся и другие возле нас. Аминь, что ли, братцы?
          Смотрю, а мы уже на крыльце, смотрю - уже за воротами и канаем куда-то мимо Луксорского храма, ты его видел, конечно. Развалины - как с таблиц на факультете стоматологии в нашей Нетрадичке, где зубы заговаривают. Да я не ругаюсь, это русские зубы. Помнишь, стоит обелиск у входа, острый как левый клык, а правый сточился, видать от долгого неупотребления. А дальше комнаты без крыш - метров с полсотни ростом, а по ним туринтернационал с билетами и "мыльницами": левой, левой! От жары, от злого зноя осоловели. И на зуба им, буржуинам, билеты покупать, когда с улицы всё прекрасно просматривается: слоновых колонн ряды, а на колоннах козы вздымаются; лев по лесу расхаживает, словно Гиргис у себя на подворье; крокодилы в двуногости упражняются; гамадрилы рылы задрали; павианы друг ко дружке клеятся; павлины веерами мертвяку-фараону дорогу метут; змеи семиметровые шеи по стойке "смирно" вытянули, туристам хвостами салютуют; шакалюги переднюю правую подняли, вдаль глядят, тебя видят; волы роги накренили: мол, моргала выколем; а попугаи поют: "Мишка, Мишка, где твоя улыбка?" - улыбка им ещё моя сдалась, без того ужасны джунгли - страхолесье стародавнее, окаянное, каменное, - а тут ещё комар-кошмар с пузом, как твоё, шприцом угрожает, а сам следующую заводит
           
          песнь комара
           
          Я знаком тебе, я звонарь-комар,
          Плоскостное зренье - мой странный дар.
          Я несметным временем чуть замглён.
          Не тяжёл мне жёлтой стены полон.
          В хоботок трублю, мол, иду на вы,
          Ибо то люблю, что собратья-львы.
          Не сразить меня, хоть ладонь отбей.
          Мой сосед - египетский скарабей.
          Облетает прах, опадает сор,
          Фивы - панцирем, скорлупой - Луксор.
          И, увенчан участью плоскостной,
          Я сольюсь когда-нибудь со стеной.
          Рядом реет крест, мне грозит концом,
          И незримый перст вертит ключ с кольцом.
           
          Не сливается, нет, со стеной, со стены срывается и - на нас! А за ним и все монстры стенописные, скалобитные, глубоко самобытные, всесторонне подкованные перепрыгивают из действительности в явь - через низкую оградку, через чахлую муравку, мимо декоративного аскера-часового с настоящим-таки "калашниковым" - к Нилу на водопой, ой-ой-ой! Но на Ниле - фелюга у причала, вдаль и вдаль понесла нас, помчала - что съели? От комарика, от змея, от зверя, от шакалюги - да на фелюге! Парусники с моторками понесут на тот берег, где Город Мёртвых, Фивы стоеросовые и, между прочим, россыпи наши алебастровые. Плывём - ты вон звёздной ночью разглядел, что вода грязная, а она не грязнее днепровской. Это, знаешь: приехал в часть генерал, там готовились, травку зелёнкой покрасили, выдраяли всё, а он туда-сюда повернулся, пальцем где-то провёл, пыли шмат вытащил и к дежурному солдату:
          - Вы знаете, какая об этом пословица есть?
          А тот:
          - Свинья грязь найдёт, товарищ генерал!
          Ну спи, спи. Не грязней днепровской,повторяю. И купаться можно, а как же, но у мусульман это не принято. Одни пацаны на досках квадратных бутылями из-под кока-колы против потока выгрябываются, поют:
          - Итальяно? Макароно! Падре-мадре-финита!
          Итальяшки на фелюге рожами не ведут, буржуа пресыщенные. Только одна донна другой что-то диезом про бонбони-пер-и-бамбини ля-ля-ля. Чумазые бамбини не унывают: на жалость не вышло, так прекрасным сердца пронзят:
          - Аскольтате, - заахали синьоры, - вы только послушайте, что они поют! Про гарибальдийских партизан!
          Старается малец:
          - О белла, чао, белла, чао, белла, чао, дай на чай, белла донна!
          Полетели к певцу кругляшки, поплыли бумажки.
          - Бенвенути, Аллах баракат! Итальяни вери найс пипл. Велком ин Луксор!
          А лодочник, негатив нубийский, нашу компанию различил:
          - Русия? Украния? Харашо-марашо-барашо!
          Намотал Али-бабе вокруг головы арафатку ("Товариш кептен Кук!"), на причале напоследок снялся со всеми в обнимку (дескать, Египет-Украния - братья навек) и с каждого отдельно и по-дружески по бакшишу скачать попытался, да только зуб тебе - мы уже учёные.
          Посмеялся, рассеялся я, воздух вдохнул - и к бате:
          - Товарищ отец капеллан, разрешите обратиться!
          - Благословляю.
          - Батюшка, - не знаю, как начать, - а у нас с арабами есть общие предки?
          - Конечно, есть. Адам и Ева - наши общие предки, и так до Ноя включительго, а ты как думал!
          - А со зверями?
          - Что ты, Михаил! Только общий Творец. А вот с тобой, Миша, благослови сказать, что-то не то происходит. Вскидываешься, пугаешься чего-то, вон вырядился по-иноверчески. Не обидишься? Бес тебя мучает, вот и весь диагноз. А бес просто так не входит - он грех увидит и воспользуется, как глист грязными руками. Ты на исповеди давно не был?
          - Давно, отец. Лет тридцать. Если учесть, что мне тридцать и есть…
          - Понял, понял. Одногодок мой, кстати. Невоцерковлённый, значит. Но хоть крещён? В детстве, наверно, бабушка крестила?
          - Да нет, - отвечаю, - тётя Зоя.
           
          Из детства
           
          Я жил у неё, когда родителей не стало. Было мне лет эдак девять, не в себя хулиганить начал, по крышам гулял, на кровати в ботинках часами прыгал, кошаков по парадным шугал. В школе тоже отличался, когда не прогуливал. Ильича у нас бюст в коридоре стоял, так я ему свастику на лбу нарисовал, "немецкий крест", как мы называли. Да нет, мелом бы не было видно: он весь белоснежный такой, алебастровый, как ягнёночек. Куском, простите, дерьма на спичке, когда анализы сдавали. Чуть из октябрят не исключили тогда, тётку вызвали, фа-фа-фа-ля-ля-ля. Вернулась тётя Зоя домой, присела сутуло, заплакала: "И в кого ж ты, такое убоище, вдалося? Хорошо, мамка с папкой вже не побачуть, какая ты получилася худобина невгамонная. В меня здоровья нема тебя посекти, и ты, нечиста сила, это использовуешь. Но это ещё туды-сюды естесьвенно было бы, а Ленина трогать - какое твоё право! Хто тебя уполномачувал, а? Нет, ты к стенке не отворачуйся, варвар бесстыжий, а завтра пойдём креститься. Вот так прямо за ухо и поведу". Взяла и повела. А в крёстные коллегу-дворника пригласила, дядю Костю-алкоголика. Он, правда, молитв никогда не знал, а Символа веры не понимал и названия. Так что действовали мы в три позиции, как матрёшка. Дьякон, или кто там, текст озвучивает, дядя Костя приблизительно воспроизводит, а я молча, но горячо присоединяюсь. Батюшка старенький в ризе синей с золотыми звёздами, как дед Мороз, взял меня за руку (а тётка шепчет: "Да Вы, батюшка, не стесняйтесь, берите за ухо, оно у него крепкое") и в алтарь сводил на экскурсию. А вечером состоялись крестины. Очень дядя Костя веселился, всё к тёте Зое обращался: "кума" да "кума". Потом часто забегать начал: "Ты кума или не кума? А раз кума, то и два кума, и ещё много, много раз! Разорись, кума, ещё раз на пузырёк". А под новый год притащил судака огроменного, свежеотмороженного. Свари, говорит, кума, судака, я юшки хочу. А под юшечку да под это дело "цалуй меня, кума-душечка" - приказал. - "Мужик я тебе или кто?" Да на радостях, как был, сукин сын, без штанов, безотчётно пляшучи, по улице убежал. Остудился малёха, вернулся, да так с нами жить и остался. Вы не одобряете, отец Иоасаф? Да нет, неплохо было. Мы с гамадрилом лысым поладили. И действительно, притих я как-то после крещения, собранней стал. Скоро даже в пионеры приняли.
           
          - Ну вот, бесёнок из тебя выскочил, и всё. Исповедовать надо было, причастить. И так продолжать регулярно. А то окрестили, да на том и бросили. Это всё равно, что фотоплёнку проявить, но не закрепить - вон Сергея спроси. Но, пока жив, ещё всё поправимо. Подходи ко мне завтра с утра на исповедь натощак. Чувствую, ты не меньше двух заповедей недавно серьёзно нарушил.
          - А что рассказывать надо?
          - А это уж моё дело, как тебя расспросить. Ты, главное, расслабься и не бойся. А пока припомни всё хорошенько, подумай над пережитым и содеянным… Ещё есть вопросы?
          - Есть ещё кое-что. Я тут послушал, что они говорят, и Ваше, батюшка, заключение. Про ад приблизительно уловил, а вот про рай вы все как-то замалчиваете. Получается так: чем рискуешь - знаешь, а вот зачем?
          - Про рай не так просто. Там вообще непросто. Трудно даже, не всякий выживает. Надо стать как Бог, да не "как", а прямо Богом. Что ты скис? Это ж тебе не ислам, где перебежал мостик над бездной - и наслаждайся: плотский рай - бабы да кебабы.
          Промолчал я на это, а сам думаю: трудностей, и тут-то до чёрта. И потом, насчёт баб, исламистский рай как-то человечнее. А мне ничто человечное никогда не чуждо. Такая моя особенность характера.
                      

           Продолжение>>>>>

Содержание: ТИТУЛ :: 1. ПОЛЕТЕЛИ :: 2. ГИРГИС :: 3. ЛУКСОР :: 4. ЭЛЬ-КУРНА :: 5. АЗРАИЛ :: 6. ТУРИСТ :: 7. ХУРГАДА :: 8. РАЙСКАЯ ПОЧТА :: 9. УТРО :: СЛОВАРЬ

ГАЛЕРЕЯ ЕГИПЕТСКАЯ